Библиотека

Теология

Конфессии

Иностранные языки

Другие проекты







Ваш комментарий о книге

Лессиг Л. Свободная культура

ОГЛАВЛЕНИЕ

Заключение

В мире свыше 35 миллионов людей заражены вирусом СПИДа. Двадцать пять миллионов из них – в экваториальной Африке. Семнадцать миллионов уже умерли. В процентном отношении это соответствует семи миллионам американцев. Но куда важнее, что погибли семнадцать миллионов африканцев. От СПИДа нет лекарства, но есть препараты, позволяющие затормозить течение болезни. Эти виды антиретровирусной терапии все еще экспериментальны, но их применение уже существенно отразилось на ситуации. В Соединенных Штатах пациенты, регулярно принимающие коктейль из этих препаратов, проживают еще десять-двадцать лет. У некоторых болезнь почти сходит на «нет». Это дорогостоящие препараты. Когда они впервые появились в США, лечение человека обходилось в десять-пятнадцать тысяч долларов в год. Сегодня некоторые годичные курсы терапии стоят 25000 долларов. По таким ценам, разумеется, ни одна африканская страна не в состоянии себе позволить лечить большую часть своего населения: сумма в 15000 долларов в тридцать раз превышает валовый национальный доход Зимбабве на душу населения. По таким ценам лекарства им совершенно недоступны . Цены так высоки не потому, что дороги ингредиенты лекарств. Цены завышены из-за того, что препараты защищены патентами. Фармацевтические компании, производящие эти спасительные смеси, пользуются, по меньшей мере, двадцатилетней монополией на свои изобретения. Они используют свою монопольную власть, чтобы выжать из рынка как можно больше. Эта же власть, в свою очередь, используется для поддержания высоких цен.
К патентам многие относятся скептически – особенно к патентам на лекарства. Я не из таких. В действительности, из всех исследовательских областей, в которых могут применяться патенты, на мой взгляд, фармацевтика в них определенно нуждается. Патент обеспечивает фармацевтической компании уверенность в том, что в случае изобретения успешного лекарства от какой-либо болезни можно вернуть инвестиции и даже заработать. Для общества это чрезвычайно ценный стимул. Я в последнюю очередь стану ратовать за его отмену, по крайней мере, без каких-либо других изменений.
Но одно дело поддерживать патенты, хотя бы и на лекарственные препараты, и совсем иное – определять наилучший выход из кризиса. И как только лидеры африканских стран стали осознавать опустошительный размах эпидемии СПИДа, они принялись изыскивать способы ввозить препараты от ВИЧ по ценам, существенно ниже рыночных.
В 1997 году ЮАР опробовала один путь и приняла закон, позволяющий ввозить в страну патентованные лекарства, произведенные или реализованные на рынке другой страны, с согласия владельца патента. Например, если препарат продали в Индии, его можно ввозить в Африку из Индии. Это называется «параллельным импортом» и, в целом, разрешено международным торговым правом, и особенно поощряется в рамках Европейского Союза . Однако правительство США воспротивилось этому закону. Более того, как охарактеризовала данное решение Международная ассоциация по вопросам интеллектуальной собственности, «правительство США оказало нажим на власти ЮАР,… чтобы те не разрешили обязательного лицензирования или параллельного импорта» . Через торговое представительство Соединенных Штатов правительство попросило власти ЮАР изменить закон, и для пущей убедительности в 1998 году включило Южную Африку в список кандидатов на введение торговых санкций. В том же году свыше сорока фармацевтических компаний инициировали в судах ЮАР процессы против действий правительства. Затем США поддержали правительства стран ЕС. Они вместе с фармацевтическими компаниями заявляли, что Южная Африка нарушает обязательства в рамках международного права, подвергая дискриминации один из видов патентов – фармацевтический. Требования нескольких правительств во главе с властями США сводились к необходимости уважать эти патенты как и всякие другие, вне зависимости от того, какой эффект это окажет на борьбу со СПИДом в ЮАР . Вмешательство Соединенных Штатов следует рассматривать в определенном контексте. Несомненно, оно не является самой важной причиной, по которой африканцы не получают медикаментов. Повальная бедность и фактическое отсутствие эффективной структуры здравоохранения куда более значимы. Но цены на лекарства влияют на спрос, а патенты формируют цены. Итак, большой или малый, но эффект от вмешательства нашего правительства был, и оно целенаправленно остановило приток медикаментов в Африку. Остановив поставку лекарств от ВИЧ в Африку, правительство Соединенных Штатов не стремилось сберечь препараты для граждан США. Это вам не пшеница (если они ее съедят, нам ничего не достанется). Напротив, поток, который Соединенные Штаты остановили, был притоком знаний – информации о том, как взять препараты, имеющиеся в Африке, и смешать их в лекарства, которые спасут 15-30 миллионов жизней.
Вмешиваясь, Соединенные Штаты также не стремились защитить прибыль своих фармацевтических компаний, по крайней мере, сколько-нибудь существенно. Дело в том, что эти страны не были готовы покупать лекарства по предложенным фармацевтическими компаниями ценам. Опять-таки, африканцы чересчур бедны, чтобы позволить себе покупать их по объявленной стоимости. Запрет параллельного импорта этих препаратов не мог существенно повысить объемы продаж американских компаний. Дело в другом. Аргументом в пользу ограничения потока информации, необходимой для спасения миллионов жизней, была неприкосновенность собственности . Медикаменты в Африку не пустили именно из-за покушения на «интеллектуальную собственность». Принцип святости «интеллектуальной собственности» заставил этих лицемеров в правительстве противодействовать южноафриканской политике борьбы со СПИДом. А теперь небольшое отступление. Лет через тридцать настанет время, когда наши дети заглянут в прошлое и спросят, как мы вообще такое допустили. Как можно было проводить политику, прямой результат которой – ускорение гибели 15-30 миллионов африканцев, и все только ради того, чтобы уберечь «святую» идею? Какое оправдание вообще может быть у политики, несущей столько смертей? Что же это за безумие такое, что позволяет за абстракцию губить столько человеческих жизней?
Некоторые винят фармацевтические компании. Я их не виню. Они же корпорации. Их менеджерам законом предписано зарабатывать для корпорации деньги. Они проводят определенную патентную политику не ради каких-то идеалов, а потому что она приносит им большую часть прибыли. А очень много денег она им приносит из-за коррумпированности нашей политической системы, за которую фармацевтические компании ответственности не несут.
Коррумпированность эта является следствием дефицита честности наших же политиков. Ибо фармацевтические компании готовы (так они говорят, и я им верю) продавать свои лекарства по самым низким ценам, каким только можно, в страны Африки и прочие бедные государства. Есть некоторые проблемы, которые необходимо решить, чтобы эти же медикаменты не вернулись назад в США, но это уже технические вопросы. Их можно решить. А вот другую проблему решить нельзя. Это страх высокопоставленного политика, который будет названивать президентам фармацевтических компаний перед слушаниями в Сенате или Палате представителей и спрашивать: «Как же так вы продаете лекарство от ВИЧ в Африке по доллару за пилюлю, а в Америке тот же самый препарат стоит полторы тысячи?» Поскольку краткого исчерпывающего ответа на этот вопрос нет, последует регулирование цен в Америке. Фармацевтические компании, таким образом, избегают этой спирали и воздерживаются от первого шага. Они подкрепляют идею о неприкосновенности собственности. Они избирают рациональную стратегию в иррациональной обстановке, с непреднамеренным следствием в виде миллионов возможных смертей. И эта рациональная стратегия, таким образом, оказывается вправленной в рамки идеала – святой идеи под названием «интеллектуальная собственность».
Так что вы скажете, когда взглянете в лицо здравому смыслу своих детей? Когда здравый смысл поколения, наконец, восстанет против содеянного нами, чем мы будем оправдываться? Аргументы есть? Внятная патентная политика могла бы укреплять и поддерживать систему патентования без того, чтобы распространять ее на всех и повсюду в одинаковой мере. В равной степени разумная копирайтная политика могла бы укреплять и поддерживать систему копирайтов без того, чтобы дотошно и непреложно регулировать распространение культуры. В любом случае, целесообразная патентная политика могла бы укреплять и поддерживать систему патентов так, чтобы не блокировать ввоз лекарств в страны, которые недостаточно богаты, чтобы позволить себе медикаменты по рыночным ценам. Другими словами, благоразумная политика могла бы быть сбалансированной. На протяжении большей части нашей истории и копирайтная, и патентная политики были, в этом смысле, уравновешенными.
Однако наша культура утратила это чувство равновесия. Мы лишились критического взгляда, который помогает видеть разницу между истиной и экстремизмом. В нашей культуре, как ни странно, царит ныне своего рода собственнический фундаментализм, не имеющий никакого отношения к нашей традиции. Можно сказать, распространению идей и культуры он грозит куда более серьезными последствиями, чем любое другое политическое решение нашей демократии. Простая идея ослепляет нас, и во тьме происходит много такого, что большинство отвергли бы, если бы только увидели. Мы так некритично принимаем концепцию собственности на идеи, что даже не замечаем, насколько чудовищно отказывать в идеях тем, кто без них гибнет. Мы настолько некритичны в своем понимании культурной собственности, что даже не возмущаемся, когда контроль над этой собственностью лишает нас, как нации, возможности развивать свою культуру демократическим путем. Слепота становится нашим здравым смыслом. И настоящим вызовом для всякого, кто намеревается вернуть себе право преумножать нашу культуру, является поиск средств, чтобы заставить здравый смысл открыть глаза. Пока же здравый смысл спит. Никакого бунта нет. Здравый смысл еще не видит причин бунтовать. Экстремизм, который ныне преобладает в этих дебатах, оперирует идеями, которые кажутся сами собой разумеющимися, а всякие RCA нашего времени усиленно добавляют им веса. Они ведут неистовую борьбу с «пиратством» и опустошают культуру творчества. Они отстаивают идею «творческой собственности», одновременно превращая настоящих творцов в издольщиков наших дней. Их оскорбляет мысль о том, что права нужно уравновесить, при этом каждый из крупных игроков бушующей войны за контент сам выгадал в свое время от еще более уравновешенного идеала. Лицемерие дурно пахнет. Но в таком городе, как Вашингтон, лицемерия даже не замечают. Мощные лобби, сложные вопросы и охват аудитории MTV создают «настоящий шторм» для свободной культуры. В августе 2003 года в Соединенных Штатах разразилась схватка вокруг решения Всемирной организации интеллектуальной собственности отменить запланированную встречу . По просьбе широкого круга заинтересованных ее решила провести WIPO для обсуждения «открытых и совместных проектов по созданию продуктов общественного пользования». Эти проекты добились успеха в выпуске общедоступных продуктов, не полагаясь исключительно на проприетарное использование интеллектуальной собственности. В число примеров входят интернет и Всемирная сеть (World Wide Web), оба этих проекта разработаны на основе общедоступных протоколов. Туда же была отнесена и зарождающаяся тенденция поддержки открытых академических журналов, в том числе проекта Публичной научной библиотеки, о которой я еще расскажу в послесловии. Там же значился и проект по созданию мононуклеотидных полиморфизмов (МНП), которые, как считается, окажут огромное значение на биомедицинские исследования (этот некоммерческий проект поддержал консорциум, состоявший из Wellcome Trust и ряда фармацевтических и технологических компаний, включая Amersham Biosciences, AstraZeneca, Aventis, Bayer, Bristol-Myers Squibb, Hoffmann-La Roche, Glaxo-SmithKline, IBM, Motorola, Novartis, Pfizer и Searle). Присутствовал в их числе и проект Глобальной системы позиционирования (GPS), который стартовал с легкой руки Рейгана еще в начале восьмидесятых годов. Входили туда наряду со всеми перечисленными и «открытые исходники и свободное программное обеспечение». Целью встречи было рассмотрение всего этого широкого спектра проектов с одной общей точки зрения: что ни один из них не исповедует интеллектуально-собственнический экстремизм. Напротив, в них во всех интеллектуальная собственность уравновешена соглашениями, которые обеспечивают открытый доступ или налагают ограничения там, где могут возникнуть проприетарные притязания.
С позиций этой книги, конференция получалась идеальной . Проекты в ее повестке были как коммерческие, так и некоммерческие. Главным образом, все они касались научных исследований, но разноплановых. И WIPO была идеальным организатором для такой дискуссии, так как является выдающимся международным институтом, ведающим вопросами интеллектуальной собственности.
На самом деле, меня однажды публично пожурили за непризнание данного факта в отношении WIPO. В феврале 2003 года я выступал с основным докладом на подготовительной конференции Всемирного саммита по вопросам информационного общества (WSIS). На пресс-конференции перед докладом меня спросили, о чем я собираюсь говорить. Я ответил, что намерен затронуть аспект важности баланса интеллектуальной собственности для развития информационного общества. Устроитель саммита тут же прервала меня, чтобы сообщить мне и собравшейся прессе, что никаких вопросов интеллектуальной собственности обсуждаться на WSIS не будет, так как эти аспекты являются исключительной прерогативой WIPO. В подготовленном докладе я, вообще-то, довольно незначительно выделил вопрос интеллектуальной собственности, но после этого поразительного заявления полностью сконцентрировал всю речь на интеллектуальной собственности и только на ней. Никак нельзя было обсуждать «информационное общество», не затрагивая ту сферу информации и культуры, которая должна быть свободной. Моя речь совсем не обрадовала мою несдержанную устроительницу. Несомненно, она была права, утверждая, что сфера интеллектуальной собственности – привычная прерогатива WIPO.
Однако, на мой взгляд, слишком много разговоров о необходимом объеме интеллектуальной собственности быть и не могло, так как сама идея равновесия в интеллектуальной собственности уже утрачена. Итак, вне зависимости от возможности или невозможности WSIS обсуждать равновесие в интеллектуальной собственности, я воспринял как должное, что WIPO может и даже должна этим заниматься. Таким образом, встреча по вопросам «открытых и совместных проектов по созданию общественных продуктов» казалась совершенно уместной в рамках повестки дня WIPO. Однако в указанном перечне оказался один чрезвычайно противоречивый проект – по крайней мере, для лоббистов. Это проект «открытых исходников и свободного программного обеспечения». Особенно настороженно относится к обсуждению данного вопроса «Майкрософт». С их точки зрения, конференция по вопросам открытых исходников и свободного софта сродни конференции по операционной системе компании Apple. Открытые исходники и свободное программное обеспечение конкурируют с программами «Майкрософта». И в разных странах мира многие правительства стали изучать возможности перехода на использование свободного софта или открытого кода, предпочтя его для внутреннего употребления «проприетарным программам».
Я не собираюсь обсуждать этот вопрос здесь. Он нужен лишь для того, чтобы пояснить, что раздел проходит не между коммерческим и некоммерческим софтом.
От открытых исходников и свободного программного обеспечения в значительной степени зависят многие серьезные компании, из которых наиболее выделяется IBM. Она все больше смещает фокус свой деятельности на операционную систему GNU/Linux, самый известный продукт мира «свободного софта», а IBM – подчеркнуто коммерческая структура. Таким образом, поддержка «открытого кода и свободного софта» не является противопоставлением коммерческой деятельности. Напротив, это содействие в методе разработки программного обеспечения, отличном от майкрософтовского .
Для наших целей важнее тот факт, что поддержка «открытых исходников и свободного ПО» не противопоставляется копирайту. «Открытый код и свободный софт» не относятся к разряду общественного достояния. Напротив, как и в отношении программ «Майкрософта», владельцы копирайтов на свободное ПО и ПО с открытыми исходниками вполне твердо настаивают на соблюдении условий использования их продуктов поклонниками свободного софта и открытых кодов. Условия их лицензии, вне сомнения, отличны от условий лицензии на проприетарную программу. Генеральная общественная лицензия (GPL), например, требуется, чтобы исходный код свободного ПО был доступен для всех, кто модифицирует и передает программы. Но это требование действительно лишь в том случае, если программа защищена копирайтом. Если копирайт не действует, тогда свободный софт не налагает тех же требований на своих пользователей. Получается, что он зависит от закона об авторском праве точно так же, как и «Майкрософт». Таким образом, объяснимо, почему «Майкрософт», как разработчик проприетарных программ, должен был воспротивиться подобной конференции WIPO, как ясно и то, что корпорация использует все свои рычаги в правительстве США, чтобы попрепятствовать встрече. Именно так все и случилось. По словам Джонатана Крима из «Вашингтон Пост», лоббисты «Майкрософта» сумели убедить правительство Соединенных Штатов наложить вето на такую встречу . И за отсутствием поддержки США встречу отменили. Я не виню «Майкрософт» в том, что она делает все возможное для защиты своих интересов в рамках закона. А лоббирование в правительстве явно не противоречит закону. Ничего удивительного в нем не было, и ничего ужасно необычного не было в том, что самый могущественный производитель программного обеспечения США преуспел в своих попытках лоббирования. Удивила причина, по которой правительство Соединенных Штатов воспротивилось проведению конференции. Опять-таки, как сообщает Крим, Лоис Боланд, действующая глава Бюро США по патентам и торговым маркам, объяснила, что «идеология софта на основе открытых исходников расходится с миссией WIPO, которая призвана поддерживать и продвигать права на интеллектуальную собственность». Цитирую ее слова: «Организация конференции, имеющей целью отречение или отказ от таких прав, представляется нам противоположной задачам WIPO». Эти заявления поразительны во многих отношениях. Во-первых, это просто наглая ложь. Как я уже писал, большая часть открытого кода и свободного софта базируется на праве интеллектуальной собственности, называемом «копирайтом». Без него налагаемые этими лицензиями ограничения не действуют. Таким образом, слова о «расхождении» с миссией продвижения прав на интеллектуальную собственность выдают необычайный пробел в понимании. Такого рода ошибки простительны первокурснику, но для высокопоставленного правительственного чиновника, имеющего дело с вопросами интеллектуальной собственности, это конфуз.
Во-вторых, кто вообще сказал, что исключительной целью WIPO является максимальное «продвижение» интеллектуальной собственности? Как меня же самого упрекнули на подготовительной конференции WSIS, WIPO призвана искать не только лучшие способы защиты интеллектуальной собственности, но и находить наиболее предпочтительное равновесие в данной сфере. Как известно любому экономисту и юристу, самое трудное в сфере права, регулирующего интеллектуальную собственность, заключается именно в установлении баланса. Но необходимость-то ограничений, как я полагал, неоспорима. Следует спросить мисс Боланд, не расходятся ли с миссией WIPO общеупотребительные медикаменты – те лекарства, патенты на которые истекли. Разве общественное достояние ослабляет позиции интеллектуальной собственности? Разве было бы лучше, если бы интернет-протоколы охранялись патентами? В-третьих, даже если кто-то и верит в миссию WIPO по максимальной поддержке интеллектуальных прав, в нашей традиции права на интеллектуальную собственность принадлежат отдельным лицам и корпорациям. Они решают, что делать с этими правами, потому что, опять-таки, это их права. Если они желают от них «отречься» или «отказаться», такие действия в нашу традицию полностью укладываются. Когда Билл Гейтс отдает более двадцати миллиардов на благотворительные цели, это не противоречит целям самой системы собственности. Напротив, система собственности именно для того и предназначена – гарантировать права индивидуумов решать, как поступить со своей собственностью.
Когда мисс Боланд заявляет, что что-то не так с конференцией, «имеющей целью отречение или отказ от таких прав», она утверждает, что WIPO преследует свой интерес, влияя на выбор отдельных лиц, владеющих правами на интеллектуальную собственность. Что WIPO почему-то должна стремиться помешать индивидууму распорядиться правом на интеллектуальную собственность. Что интересы WIPO заключаются не просто в максимальной поддержке прав на интеллектуальную собственность, но и должны реализоваться наиболее радикальным и запретительным путем из всех возможных. История именно такой системы собственности хорошо известна в англоамериканской традиции. Она называется «феодализмом». При феодализме не только собственность принадлежала горстке людей и структур. И не только права, прилагавшиеся к этой собственности, были мощными и пространными. Феодальная система еще и руководствовалась сильной заинтересованностью в том, чтобы собственники в рамках системы не ослабляли феодализм посредством выпуска на свободный рынок людей или собственности, находившихся под их контролем. Феодализм зависел от максимального контроля и концентрации. Он боролся со всякой свободой, которая могла помешать такому контролю.
Как утверждают Питер Дрейос и Джон Брейтуэйт, это именно тот выбор, который мы теперь делаем в отношении интеллектуальной собственности .
У нас будет информационное общество. Об этом можно говорить с уверенностью. Наш единственный выбор сейчас заключается в том, какое информационное общество предпочесть – свободное или феодальное. Тенденция складывается в пользу феодального.
Когда разразилась эта битва, я принялся вести ее летопись в блоге, отчего сразу последовали оживленные диспуты в комментариях. У мисс Боланд нашлось несколько сторонников, попытавшихся объяснить смысл ее заявлений. Но один комментарий меня особенно разочаровал. Один аноним написал следующее: «Джордж, вы недопонимаете Лессига. Он всего лишь говорит о том, каким должен быть мир («целью WIPO и целью любого правительства должна быть поддержка верного баланса прав на интеллектуальную собственность, а не простое их продвижение»), а не о том, каков он есть. Если говорить о реальном мире, то, разумеется, Боланд не сказала ничего крамольного. Но в мире, за который ратует Лессиг, она, естественно, сморозила чушь. Всегда помните о разнице между миром Лессига и реальностью». При первом прочтении до меня не дошла соль иронии. Я прочел комментарий быстро и подумал, что человек поддерживает идею о том, что наше правительство должно заниматься поиском равновесия. (Конечно, моя критика в адрес мисс Боланд заключалась не в том, ищет она баланс или нет, – я посетовал на то, что ее слова выдают ошибку первокурсника. Я не питаю иллюзий в отношении экстремизма нашего правительства, будь оно республиканским или демократическим. Моя единственная иллюзия, очевидно, в том, что наше правительство либо врет, либо нет). Ясно, однако, что комментатор не поддерживал эту идею. Напротив, он высмеял само ее воплощение в реальном мире, «цель» государства в «установлении верного баланса» интеллектуальной собственности. Таковое представляется ему явной глупостью, и это разоблачает, по его убеждению, мой собственный дурацкий утопизм. Он вполне мог дописать про меня: «Типичный теоретик».
Я принимаю критику в адрес академичного утопизма. Я тоже считаю его глупым, и я первым бы стал указывать на абсурдно нереалистичные идеалы теоретиков прошлого (не только нашей страны). Но раз уж кажется глупостью предположение о том, что роль государства должна сводиться к «нахождению равновесия», тогда считайте меня идиотом, потому что это знак того, как всерьез все запущено. Если каждому должно быть ясно, что правительство не ищет равновесия, что государство просто является инструментом наиболее могущественного лобби, что идея функционирования правительства по другому стандарту нелепа, что мысль о том, чтобы требовать от государства правдивости, а не лживости, просто наивна, тогда кем же мы, самая могучая демократия мира, стали? Может быть, и безрассудно ждать от высокопоставленного государственного чиновника правдивых речей. Возможно, только сумасшедший верит в то, что государственная политика представляет собой нечто большее, чем прислужницу наиболее влиятельных интересов. Может, и глупо ратовать за сохранение традиции, бывшей нашей неотъемлемой частью в течение почти всей нашей истории, – свободной культуры. Если это безумие, тогда пусть безумцев станет больше, и поскорее. Есть моменты, внушающие надежду в этой борьбе, и моменты неожиданные. Когда Федеральная комиссия по связи (FCC) замышляла послабления в правилах владения, что привело бы к дальнейшему росту концентрации собственности на медиа, против этих изменений выступила своеобразная двухпартийная коалиция. Возможно, впервые в истории настолько разные интересы, как NRA, ACLU, Moveon org, Уильям Сафир, Тед Тернер и CodePink «Женщины за мир» сплотились, для того чтобы противостоять этим изменениям в политике FCC. Небывалое число писем (700 000) пришло в адрес FCC с требованием назначить новые слушания и добиться другого результата.
Такая активность не остановила FCC, но вскоре уже широкая сенатская коалиция проголосовала против решения FCC. Заседание враждебно настроенных сенаторов перед голосованием показало, насколько мощным стало это движение. В поддержку решения FCC не было тогда предпринято ничего существенного, и за расширение и продолжение борьбы за дальнейшую концентрацию медиа никто не ратовал.
Но даже такому движению не хватило важного кусочка мозаики. Подобная пестрота не несет в себе ничего плохого. Свободе не угрожает один лишь факт, что некоторые становятся очень богаты, или то, что крупных игроков – раз, два, и обчелся. Плохое качество «биг-маков» или «роял-чизбургеров» не означает еще, что вы не сможете достать хороший гамбургер в другом месте. Опасность концентрации медиа исходит не от концентрации, а, напротив, от феодализма, который эта концентрация в связке с изменениями закона о копирайте порождает. Дело не просто в том, что горстка мощных компаний контролирует вечно растущий медийный ломоть. Суть в том, что эта концентрация может обращаться также и к обрюзгшему спектру прав – прав собственности в исторически крайней форме, и это превращает укрупнение в беду. Таким образом, важно то, сколько людей сплотилось, чтобы требовать конкуренции и большего разнообразия. Однако если это сплочение рассматривать как выступление исключительно против укрупнения, то ничего особенно удивительного в этом нет. У нас, американцев, длинная история борьбы с «крупностью» – плохо это или хорошо. Наша мотивация в такого рода борьбе не является чем-то новым.
Нечто новое и очень важное произошло бы, если бы такое же количество сторонников собрались бы под знамена борцов с растущим экстремизмом, прикрывающимся идеей «интеллектуальной собственности». И не потому, что равновесие противно нашей традиции (на самом деле, как я уже говорил, баланс и есть наша традиция), а потому, что извилина критического мышления об охвате чего-либо, называемого «собственностью», в нашей традиции почти атрофировалась. Будь мы Ахиллесом, это стало бы нашей пятой и послужило бы причиной трагедии. Пока я пишу эти заключительные строки, новости переполняются историями об исках RIAA к почти тремстам пользователям . Эминема только что привлекли к ответственности за «сэмплирование» чьей-то музыки . История про Боба Дилана, «ограбившего» японского сочинителя, только что отгремела . Инсайдер из Голливуда, настаивающий на своей анонимности, рассказывает об «изумительной беседе с двумя владельцами одной студии. У них есть чрезвычайно старый контент, который они хотели бы использовать, но не могут, потому что не в состоянии начать выкуп прав. У них десятки ребятишек, умеющих делать исключительные вещи из этого материала, но для предварительной утряски всех правовых вопросов понадобятся десятки адвокатов». Конгрессмены обсуждают возможность применения вирусов для вывода из строя компьютеров, которые могли использоваться для нарушения закона. Университеты угрожают отчислением студентам, использовавшим компьютеры для обмена контентом. А по другую сторону Атлантики ВВС только что объявила о намерении создать «Архив креатива», из которого британские подданные смогут загружать контент ВВС, нарезать, смешивать и сплавлять его . А в Бразилии министр культуры Жильберту Жиль, будучи сам легендой бразильской музыки, вступил в организацию Creative Commons, для того чтобы выпускать контент и выдавать свободные лицензии в этой латиноамериканской стране . Я поведал мрачную историю. Технология даровала нам новую свободу. Кое-кто начинает потихоньку понимать, что эта свобода не ведет к анархии. Мы можем пронести свободную культуру в двадцать первое столетие, не обобрав артистов и не угробив потенциал цифровой технологии. Надо лишь приложить немного ума и, что важнее, проявить волю к тому, чтобы превратить RCA нашего времени в Косби. Здравый смысл должен восстать и биться за освобождение культуры. Как можно скорее, если мы надеемся вообще реализовать этот потенциал.

 Комиссия по правам на интеллектуальную собственность, «Final Report: Integrating Intellectual Property Rights and Development Policy» (London, 2002), http://www iprcommission org/. Согласно пресс?релизу Всемирной организации здравоохранения от 9 июля 2002 г. только 230000 из шести миллионов нуждающихся в лечении в развивающихся странах получают лекарства, причем половина из них – в Бразилии.

 См. Peter Drahos with John Braithwaite, Information Feudalism: Who Owns the Knowledge Economy? (New York: The New Press, 2003), 37.

 Международный институт интеллектуальной собственности (IIPI), Patent Protection and Access to HIV/AIDS Pharmaceuticals in Sub?Saharan Africa, доклад, подготовленный для Всемирной организации по проблемам интеллектуальной собственности (Вашингтон, округ Колумбия, 2000 г.), 14, http://www wipo org/about?ip/en/studies/pdf/iipi_hiv pdf. Информацию из первых рук о конфликте с ЮАР см. в слушаниях в подкомитете по уголовному праву, лекарственным препаратам и ресурсам населения комитета по государственной реформе Палаты представителей Конгресса США, 1?ая сессия, Ser. No. 106–126 (22.07.1999), 15057 (заявление Джеймса Лава).

 Международный институт интеллектуальной собственности (IIPI), Patent Protection and Access to HIV/AIDS Pharmaceuticals in Sub?Saharan Africa, доклад, подготовленный для Всемирной организации по проблемам интеллектуальной собственности (Вашингтон, округ Колумбия, 2000 г.), 15.

 См. Sabin Russell, «New Crusade to Lower AIDS Drug Costs: Africa 's Needs at Odds with Firms' Profit Motive», San Francisco Chronicle, 24.05.1999, A1, http://www sfgate com/cgi?bin/article cgi?file=/chronicle/archive/1999/05/24/ MN104738.DTL («обязательные лицензии и серые рынки представляют угрозу всей системе охраны интеллектуальной собственности»; Robert Weissman, «AIDS and Developing Countries: Democratizing Access to Essential Medicines», Foreign Policy in Focus 4:23 (август 1999 г.), http://www foreignpolicy?infocus org/briefs/vol4/v4n23aids html (описание политики США); John A. Harrelson, «TRIPS, Pharmaceutical Patents, and the HIV/AIDS Crisis: Finding the Proper Balance Between Intellectual Property Rights and Compassion, a Synopsis», Widener Law Symposium Journal (весна 2001 г.): 175.

 Jonathan Krim, «The Quiet War over Open?Source», Washington Post, август 2003 г., E1, http://www washingtonpost com/wp?dyn/articles/A23422?2003Aug20.html; William New, «Global Group's Shift on `Open Source' Meeting Spurs Stir», Технологический ежедневник National Journal, 19.08.2003, http://nationaljournal com/pubs/techdai?ly/pmedition/tp030819.htm#1; William New, «U.S. Official Opposes `Open Source' Talks at WIPO», Технологический ежедневник National Journal, 19.08.2003, http://nation?aljournal com/pubs/techdaily/pmedition/tp030819.htm#1.

 Должен признаться, я был одним из тех, кто просил WIPO организовать эту встречу.

 Позиция «Майкрософта» в отношении свободных программ и программ на основе открытых исходников более изощренная. Как неоднократно заявляла корпорация, она не испытывает никаких проблем с ПО на основе «открытых исходников» или с софтом, относящимся к общественному достоянию. Принципиально «Майкрософт» противится «свободным программам», лицензируемым по принципу «копилефта», означающему требование к лицензиату принять такие же условия для любой производной работы. См. Bradford L. Smith, «The Future of Software: Enabling the Marketplace to Decide», Government Policy Toward Open Source Software (Washington, D.C.: AEI?Brookings Joint Center for Regulatory Studies, American Enterprise Institute for Public Policy Research, 2002), 69, http://www aei brookings org/publications/abstract php?pid=296. См. также: Craig Mundie, Microsoft Senior Vice President, «The Commercial Software Model», The New York University Stern School of Business, May 3, 2001, http://www microsoft com/presspass/exec/craig/05?03sharedsource asp.

 Krim, «The Quiet War over Open?Source», http://www washingtonpost com/wp?dyn/articles/A23422?2003Aug20.html.

 См. Drahos with Braithwaite, Information Feudalism, 21020.

 John Borland, «RIAA Sues 261 File Swappers», CNET News com, сентябрь 2003 г., http://news com com/2100?1023?5072564.html; Paul R. La Monica, «Music Industry Sues Swappers», CNN/Money, 08.09.2003, http://money cnn com/2003/09/08/technology/riaa_suits/; Soni Sangha and Phyllis Furman with Robert Gearty, «Sued for a Song, N.Y.C. 12?Yr?Old Among 261 Cited as Sharers», New York Daily News, 09.09.2003, 3; Frank Ahrens, «RIAA's Lawsuits Meet Surprised Targets; Single Mother in Calif., 12?Year?Old Girl in N.Y. Among Defendants», Washington Post, 10.09.2003, E1; Katie Dean, «Schoolgirl Settles with RIAA», Wired News, 10.09.2003, http://www wired com/news/digi?wood/0,1412,60366,00.html.

 Jon Wiederhorn, «Eminem Gets Sued… by a Little Old Lady», mtv com, 17.09.2003, http://www mtv com/news/articles/1478649/20030917/eminem jhtml?headlines=true.

 Kenji Hall, Associated Press, «Japanese Book May Be Inspiration for Dylan Songs», Kansascity com, 09.07.2003, http://www kansascity com/mld/kansascity/entertain?ment/6258047.htm.

 «BBC Plans to Open Up Its Archive to the Public», пресс?релиз BBC, 24.08.2003, http://www bbc co uk/pressoffice/pressreleases/stories/2003/08_august/24/dyke_dunn_lecture shtml.

 «Creative Commons and Brazil», Creative Commons Weblog, 06.08.2003, http://cre?ativecommons org/weblog/entry/3788.

Послесловие

По крайней мере, некоторые из тех, кто дочитали до этой страницы, согласятся со мной: надо что-то делать, дабы сменить направление, в котором мы движемся. В заключение опишу и возможные действия. Я разделю вывод на две части: о том, что любой может делать прямо сейчас, и о том, что требует содействия законодателей. Если можно извлечь некий урок из приведенной истории трансформации здравого смысла, то заключается он в следующем: чтобы решить данную проблему, нужна перестройка мышления многих людей. Это значит, что движение должно родиться на улицах. Оно должно привлечь на свою сторону множество родителей, учителей, библиотекарей, созидателей, авторов, музыкантов, кинорежиссеров, ученых – чтобы все они пересказали эту историю собственными словами и чтобы разъяснили своим соседям, почему эта борьба настолько важна. Как только движение выльется на улицы, появится надежда повлиять на Вашингтон. Мы все еще демократическая страна. Мнение людей имеет значение. Не такое важное, как хотелось бы, особенно когда нам противостоит RCA, но все-таки имеет. И в итоге я набросал проект изменений, которые Конгресс мог бы одобрить, чтобы обеспечить свободу культуры.

Мы и сейчас

Здравый смысл остается на стороне поборников копирайта, потому что до сих пор дискуссия велась с позиций двух крайностей – либо так, либо эдак, третьего не дано. Или собственность, или анархия; или тотальный контроль, или разорение артистов. Если выбор таков, они победят. Ошибка кроется в исключении середины. Обсуждают крайности, но в решении данного вопроса возможны не только они. Есть те, кто верит в максимальный копирайт («все права защищены»), и те, кто отвергает его («никакие права не защищены»). Первые убеждены в том, что следует испрашивать разрешения, прежде чем как-либо использовать охраняемое копирайтом произведение. Вторые полагают, что все должны иметь возможность обращаться с контентом по собственному усмотрению, получено разрешение или нет.
Когда интернет только появился на свет, его изначальная архитектура была ориентирована на нарушение всяких прав. Контент можно было копировать полностью и задешево, обеспечить соблюдение прав было нелегко. Таким образом, независимо от чьего-либо желания, действительный режим копирайта в оригинальной структуре интернета обозначался как «никакие права не защищены». Контент «брали» невзирая ни на какие права – по сути, они не охранялись. Такое положение спровоцировало реакцию (отрицательную, хотя и не вполне адекватную) правообладателей. Эта реакция и послужила темой данной книги. Посредством законодательства, правоприменения и реструктуризации Сети правообладатели смогли изменить сущность первоначальной интернет-среды. Если изначальная архитектура по умолчанию держалась на отсутствии всяких прав, то в будущем она придет к состоянию защиты всех прав. Архитектура и право, относящиеся к строению интернета, будут создавать окружение, в котором – все больше и больше – придется выспрашивать разрешение на использование контента. Мир «вырезания и вставки», который сегодня определяет суть интернета, станет миром «получения разрешения на вырезание и вставку», настоящим кошмаром творческого человека. А требуется как раз золотая середина. Вместо «все права защищены» и «никакие права не защищены» пусть будет «защищены некоторые права». Таким образом можно и копирайты соблюдать, и дать авторам возможность освобождать контент, когда они сочтут нужным. Другими словами, необходим способ восстановить ряд свобод, прежде воспринимавшихся нами как должное.

Реконструкция свобод, прежде подразумевавшихся (примеры):

Если отступить от баталий, которые я здесь описываю, проблему можно увидеть и с других точек зрения. Подумайте о конфиденциальности. До интернета большинству из нас не приходилось беспокоиться насчет информации о своей частной жизни, которую мы передаем миру. Если вы заглядывали в книжный магазин и пролистывали некоторые труды Карла Маркса, вам не приходилось задумываться над на тем, как объяснить свои книжные пристрастия соседям или начальству. «Конфиденциальность» ваших хобби была гарантирована. Откуда такие гарантии?
Если размышлять в терминах модальностей, описанных мною в десятой главе, ваша конфиденциальность обеспечивалась неэффективной системой сбора информации, из чего вытекало рыночное ограничение (дороговизна) на такой сбор данных кем-либо. Если бы ЦРУ подозревало вас в шпионаже в пользу Северной Кореи, то, несомненно, вашу конфиденциальность нельзя было бы гарантировать. Но и это лишь в том случае (надеюсь), если бы ЦРУ сочло оправданной трату тысяч долларов на слежку за вами. Однако слежка за большинством из нас (опять-таки надеюсь) не окупается. Чрезвычайно неэффективная архитектура реальности обеспечивает всем нам возможность наслаждаться относительной конфиденциальностью. Ее гарантирует нам сама природа. Не закон (не существует закона об охране «конфиденциальности» в общественных местах) и, во многих случаях, не нормы поведения (любопытство и сплетничество суть простые развлечения), а естественное состояние нашего мира дорого обходится всякому, кто пожелает за нами следить. Теперь войдите в интернет, где стоимость отслеживания браузинга, к примеру, стала совершенно ничтожной. Если вы пользуетесь услугами Amazon, то при просмотре страниц портал собирает информацию о том, что именно вы посещали. Вы об этом можете судить по расположенному сбоку списку «недавно просмотренных» страниц. Сейчас из-за самой архитектуры Сети и функции файлов cookies информацию стало легче собирать, чем не собирать. Природа исчезла, а значит и любая обеспеченная ею «конфиденциальность» пропала тоже. Amazon, разумеется, не проблема, а вот насчет библиотек уже пора побеспокоиться. Если вы относитесь к числу этих сумасшедших «левых», которые полагают, что люди имеют «право» торчать в библиотеке, не докладывая при этом правительству, какие книги вы там читаете (я сам такой же левак), тогда вас, пожалуй, обеспокоит это усовершенствование технологий мониторинга. Если собирать информацию и классифицировать действия людей в электронном пространстве становится так просто, то обусловленная естественной средой конфиденциальность испаряется. Именно это объясняет стремление многих людей определить понятие «приватности» в интернете. Все дело в осознании того, что технология может отобрать у нас то, что даровано природой, и многие от этого порываются ввести законы, выполняющие функцию природы . Самое важное здесь – благоволят к вам эти законы или нет. Мы должны предпринять решительные шаги к тому, чтобы сохранить ту разновидность свободы, которая прежде гарантировалась сама собою. Теперь технологические изменения вынуждают приверженцев конфиденциальности активно выступать там, где прежде неприкосновенность частной жизни сохранялась по умолчанию.
Похожую историю можно рассказать о зарождении движения за свободное программное обеспечение. Когда компьютеры впервые стали коммерчески доступны, весь софт – и исходные тексты, и двоичный код – был свободным. Программу, написанную для машины Data General, нельзя было запустить на компьютере IBM, поэтому ни та, ни другая компания не заботилась о контроле за программным обеспечением. В таком мире появился на свет Ричард Столлмен. Занимаясь исследованиями в МТИ , он всем сердцем полюбил сложившееся сообщество единомышленников, в котором свободно можно было исследовать и совершенствовать программы для компьютеров. Будучи сам находчивым и талантливым программистом, Столлмен привык рассчитывать на свободу дополнять и модифицировать работы других людей. По крайней мере, в академической среде это совсем не кажется радикальным. На кафедре математики всякий волен возиться с предложенным кем-либо доказательством. Если вы думаете, что сумеете лучше доказать теорему, можете взять работу другого и изменить ее. Среди филологов, если вы уверены в том, что сделанный коллегой перевод недавно найденного текста грешит изъянами, вы смело беретесь за его улучшение. Таким образом, Столлмен всегда считал очевидной возможность поковыряться в машинном коде и улучшить его. Это же тоже знания. Почему они должны быть вообще вне критики?
Ответа на этот вопрос не дал никто. Зато изменилась структура доходов в мире вычислительной техники. Как только появилась возможность импортировать программы из одной системы в другую, скрывать код своей программы стало экономически выгодно (по крайней мере, для некоторых). Вдобавок, компании стали продавать еще и периферийные устройства для своих мейнфреймов. Если бы я мог просто взять ваш драйвер для принтера и скопировать его, мне было бы намного легче продавать принтеры на рынке, чем вам.
В результате, начала распространяться практика проприетарного кода, и к началу восьмидесятых годов Столлмен обнаружил, что окружен проприетарным кодом со всех сторон. Перемена в экономике вычислительной техники уничтожила мир свободного программного обеспечения. И он рассудил, что если сам он ничего не предпримет, свобода изменять софт и передавать его будет в корне подорвана. В итоге, в 1984 году Столлмен начал проект по созданию свободной операционной системы, чтобы выжил хотя бы один штамм свободных программ. Так родился проект GNU, в который Линус Торвальдс привнес ядро Linux, и получилась операционная система GNU/Linux. Столлмен использовал закон о копирайте, чтобы выстроить мир гарантированно свободного программного обеспечения. Софт под лицензией GPL Фонда свободного программного обеспечения нельзя модифицировать и распространять, не снабжая его исходным кодом. Таким образом, каждый, кто творит на основе софта под лицензией GPL, свои творения тоже обязан делать свободными. Это гарантирует, по убеждению Столлмена, что экология кода разовьется таким образом, что он останется свободным для использования другими разработчиками. Для него фундаментальной целью была свобода, а новаторский творческий код – побочным продуктом.
Столлмен, тем самым, решил для программного обеспечения ту же задачу, с которой бьются ныне сторонники конфиденциальности. Он искал способа перестроить свободу, которая прежде сама собою разумелась. Правильно использовав лицензии, регулирующие защищенный копирайтом код, Столлмен надежно застолбил пространство, где может выжить свободный софт. Он активно защитил то, что прежде гарантировалось безусловно.
Наконец, вот вам совсем недавний пример, который еще более непосредственно пересекается с темой данной книги, – сдвиг в способе создания академических и научных журналов. С развитием цифровых технологий для многих становится очевидным, что ежемесячная печать тысяч копий журналов и рассылка их по библиотекам, возможно, не самое эффективное средство распространения знаний. Вместо этого журналы все больше переходят в электронный формат, а библиотеки и их посетители получают доступ к электронным версиям через защищенные паролями сайты. Нечто подобное этому происходило с правоведением в последние, приблизительно, тридцать лет: Lexis и Westlaw имели электронные версии отчетов о процессах, доступные подписчикам их сервисов. Хотя мнение Верховного суда копирайтом не охраняется, и каждый может свободно пойти в библиотеку и прочитать о нем, Lexis и Westlaw все равно вправе брать с пользователей деньги за право доступа к вердиктам Верховного суда посредством соответствующих своих сервисов.
Вообще, ничего дурного в таком подходе нет. На самом деле, возможность взимать плату за доступ даже к материалам из разряда общественного достояния – это хороший стимул вырабатывать новые и оригинальные средства распространения знаний. Закон с этим согласен, поэтому Lexis и Westlaw и позволено процветать. А если нет ничего плохого в продаже общественного достояния, то ничего дурного, в принципе, не будет и с продажей доступа к материалам, не имеющим статуса общедоступности. Однако что если единственный путь к получению доступа к общественной и научной информации лежит через частные сервисы? Как быть, если вообще невозможно просматривать данные иначе, как по платной подписке? Как многие уже, вероятно, заметили, это становится все актуальнее в отношении научной периодики. Когда эти журналы распространяют в бумажном виде, библиотеки могут обеспечить к ним доступ всем своим посетителям. Больные раком могут разобраться в проблемах онкологии благодаря тому, что у них есть доступ в библиотеку. Или же пациенты, пытающиеся оценить риски определенного вида лечения, могут исследовать их, прочитав все доступные статьи о подобной терапии. Такая свобода, выходит, была обеспечена функцией института библиотек (нормами) и технологией бумажных журналов (архитектурой), то есть доступ к бумажному журналу контролировать было очень трудно. Однако в связи с тем, что периодика становится электронной, издатели требуют, чтобы библиотеки не предоставляли публике доступ к журналам. Это означает, что свободы, обеспечивавшиеся печатными изданиями в публичных библиотеках, начинают утрачиваться. Таким образом, в сфере конфиденциальности, как и в сфере программного обеспечения, меняющиеся технологии и рынок сокращают свободы, до того существовавшие априорно.
Это сужение свободы побудило многих предпринять решительные действия для восстановления утраченного. Публичная научная библиотека (PLos), например, является некоммерческой корпорацией, призванной обеспечить исследовательские возможности всем, кто имеет доступ в Сеть. Авторы отправляют свои научные работы в Публичную научную библиотеку. После этого работа подлежит рассмотрению коллег. Если ее принимают, работа помещается в электронный архив и постоянный бесплатный общий доступ. PLos также продает печатную версию работы, но копирайт на изданный журнал не воспрещает кому-либо передавать работу бесплатно.
Это лишь одна из множества подобных инициатив по реставрации прежде гарантированной свободы, ныне оказавшейся под угрозой исчезновения ввиду меняющихся технологий и рынков. Вне сомнения, такая альтернатива конкурирует с традиционными издателями и сводит на «нет» их усилия по зарабатыванию денег на эксклюзивной дистрибуции контента. Но конкуренция в нашей традиции изначально считается благом, особенно если она помогает распространять знания и научные достижения.

Реставрация свободной культуры: есть идея

Такая же стратегия применима к культуре в ответ на усиливающийся контроль со стороны права и технологий.
Вступайте в Творческие общины, Creative Commons. Это некоммерческая корпорация, основанная в Массачусетсе, со штаб-квартирой в Стэнфордском университете. Ее цель – создание прослойки осмысленного копирайта поверх доминирующих ныне крайностей. Достижение этой благой цели способствует преумножению культуры на основе имеющихся достижений, упрощает авторам освобождение своих работ, чтобы ими могли воспользоваться другие творцы. И все это – благодаря простым меткам, привязанным к понятным описаниям и безупречным лицензиям.
«Простым» – означает не требующим посредника или адвоката. Разработав набор свободных лицензий, которые люди могут выбрать для своего контента, Creative Commons позволяет определить тот его спектр, который можно легко и без опаски брать за основу творчества. Данные метки затем привязываются к машиночитаемым версиям лицензии, что позволяет компьютерам автоматически идентифицировать контент, легко доступный для обмена и использования. Все эти три фактора – законная лицензия, удобные описания и машиночитаемые метки – составляют суть лицензии Creative Commons. Лицензия Creative Commons несет гарантию свободы каждому, кто ей пользуется, и, самое важное, отражает представление о том, что ее лицензиаты верят в нечто большее, чем абсолютные права на все или же в абсолютное отсутствие оных. Контент помечается знаком CC, что означает не отказ от копирайта, а предоставление некоторых свобод в использовании работы. Эти свободы распространяются шире, чем предусматривают правила добросовестного использования. Их точные контуры зависят от выбора автора, который может выбрать лицензию, допускающую любое использование при условии, что сохраняется уведомление об авторстве. Можно выбрать лицензию, разрешающую только некоммерческое использование. Можно – лицензию, которая разрешает любое использование, покуда сохраняется принцип последовательной передачи свободы использования («передавать и передавать подобным образом»). Можно разрешить всякое использование, но без производных работ. Или вообще любой способ использования – в развивающихся странах. Или допустить всякое сэмплирование, лишь бы не делали точных копий. Или, наконец, любое образовательное применение. Таким образом, эти критерии выбора устанавливают спектр свобод вне предусмотренных законом о копирайте границ. Они также обеспечивают свободы, распространяющиеся за рамки традиционного добросовестного использования. И, что самое главное, они обозначают эти свободы таким образом, что последующие пользователи могут основываться на их работе и применять ее, не прибегая к услугам адвоката. В итоге, Creative Commons нацелена на создание пласта контента, управляемого прослойкой здравого авторского права и, в основе своей, доступного для всеобщего использования. Добровольный выбор отдельных лиц и авторов делает этот контент доступным. И этот контент, в свою очередь, предоставляет нам возможность реструктурировать общественное достояние.
Это всего лишь один проект в рамках Creative Commons. Разумеется, Creative Commons – не единственная организация, стремящаяся обеспечить такие свободы. Но изюминка Creative Commons, выделяющая ее в общем ряду, – в том, что мы не сводим все к разговорам об общественном достоянии или воздействию на законодателей в попытках его перестроить. Мы стремимся создать движение потребителей и производителей контента («произвотребителей контента», как называет их прокурор Мия Гарлик), которые помогают выстраивать общественное достояние и своей работой демонстрируют его важность для последующей творческой деятельности.
Наша цель – не борьба с защитниками «всех прав». Суть в том, чтобы их дополнять. Проблемы, которые создает право для нас, для нашей культуры, созданы бессмысленными и непреднамеренными последствиями законов, писавшихся столетия тому назад. Они были рассчитаны на технологии, которые были доступны взгляду Джефферсона. Эти правила вполне могли иметь смысл на фоне достижений того времени, но перед цифровыми технологиями они пасуют. Нужны новые правила, с иными свободами. И выражены они должны быть так, чтобы люди могли ими пользоваться без помощи адвокатов. Creative Commons действительно дает людям возможность начать выстраивать такие правила. Зачем авторам участвовать в устранении полного контроля? Некоторые делают это для того, чтобы расширить распространение своего контента. Писатель-фантаст Кори Доктороу, например, свой первый роман «На мели в Волшебном королевстве» выпустил бесплатно в онлайне, под лицензией Creative Commons, в тот самый день, когда книгу начали продавать в магазинах.
Зачем на такое вообще соглашаться издателю? Я подозреваю, что его издатель рассуждал следующим образом. Есть две группы читателей: одни купят книгу Кори, есть она в интернете или нет, другие могли бы никогда и не услышать о книге Доктороу, если бы она не лежала в свободном доступе в Сети. Какая-то часть первых скачает книгу вместо того, чтобы купить. Назовем их вредными первыми. Какая-то часть вторых загрузит книгу Кори, она им понравится, и они решат ее приобрести. Назовем их полезными вторыми. Если полезных вторых окажется больше вредных первых, стратегия бесплатного выкладывания книги Кори в онлайне, вероятно, повысит продажи. И в самом деле, опыт показал издателю, что этот вывод полностью оправдался. Первый тираж книги раскупили на несколько месяцев раньше предусмотренного срока. Первый роман фантаста имел полный успех. Идея о том, что бесплатный контент мог бы повысить ценность небесплатного, подтвердилась экспериментом другого автора. Питер Уэйн, написавший книгу о движении свободного софта под названием «Свобода всем», выложил электронную версию своей книги в онлайне бесплатно под лицензией Creative Commons после того, как книга вышла из печати. Потом он отслеживал цены на книгу в букинистических лавках. Как и предсказывалось, с увеличением количества загрузок росла и цена на его книгу у букинистов.
Эти примеры демонстрируют, как Creative Commons способствует распространению проприетарного контента. Полагаю, что это замечательное общественное использование лицензии. Используют Creative Commons и по другим причинам. Многие из тех, кто прибегает к «лицензии на сэмплирование», поступают так, чтобы избежать лицемерных Действий. Лицензия на сэмплирование означает, что все остальные вольны брать образцы из лицензированной работы для коммерческих и некоммерческих целей. Не позволяется лишь делать полные копии доступной всем лицензированной работы. Это соотносится с их собственным искусством – они также заимствуют у других. Поскольку легальная стоимость заимствования слишком высока (Уолтер Липхарт, менеджер рэп-коллектива Public Enemy, созданного, чтобы буквально сэмплировать чужую музыку, заявил, что «не позволяет» больше членам группы заимствовать, так как легальные цены на права слишком высоки ), эти артисты выдают творческому окружению контент, на основе которого другие могут творить. Иначе их творчество просто погибнет. Наконец, многие помечают свой контент знаком лицензии Creative Commons просто потому, что хотят показать другим важность равновесия в данном споре. Если вы идете в ногу с системой как таковой, это, по сути, равносильно приверженности модели «Все права защищены». Рад за вас, но многие не согласны. Многие считают, что, как ни подходит данное правило Голливуду и разным чудакам, оно совершенно не сходится с тем, как большинство авторов видит свои права на собственный контент. Лицензия Creative Commons выражает концепцию «Некоторые права защищены» и дает многим шанс объяснить это всем прочим. За первые полгода эксперимента Creative Commons свыше миллиона объектов были снабжены такими лицензиями свободной культуры. Следующий шаг – это партнерство с провайдерами медийного контента. Им помогали встроить в их технологии простые пользовательские средства для пометки контента правами Creative Commons. И тогда следующий шаг – выявлять и отмечать авторов, создавших контент на основе освобожденных произведений.
Вот первые шаги на пути к переустройству общественного достояния. Это уже не просто аргументы, а действия. Возведение общественного достояния – первый шаг на пути к демонстрации людям того, насколько важно оно для творчества и инновации. Creative Commons опирается на добровольные шаги к такому переустройству. Они приведут нас в мир, где можно рассчитывать не только на добровольчество. Creative Commons – всего-навсего один из примеров того, как отдельные люди и авторы добровольно объединяют усилия, чтобы изменить набор прав, управляющих ныне творческой сферой. Проект не конкурирует с копирайтом, он его дополняет. Цель заключается не в уничтожении авторских прав, а в том, чтобы облегчить авторам и творцам путь к применению своих прав более гибким и дешевым способом. Это отличие, мы уверены, будет способствовать более легкому распространению творчества.

Они и скоро

Мы не отстоим свободную культуру только лишь индивидуальными действиями. Понадобятся еще и важные правовые реформы. Нам еще предстоит долгий путь, покуда политики не прислушаются к этим идеям и не осуществят такие реформы. Но одновременно это означает, что у нас есть время выработать у всех понимание нужных нам изменений. В этой главе я очерчиваю пять видов изменений: четыре общих и одно специфическое – для наиболее ожесточенного ныне поля сражения, для музыки. Каждое из них представляет собой шаг, но еще не финал. Однако любой из этих шагов может привести нас к краху.

Умножение формальностей

Если вы покупаете дом, вы должны зарегистрировать сделку купли-продажи. Если вы берете землю под подстройку дома, вы обязаны зарегистрировать приобретение. Если вы обзаводитесь машиной, вы получаете купчую и регистрируете автомобиль. Если вы покупаете билет на самолет, на нем ставится ваше имя.
Все это формальности, связанные с собственностью. Все эти обязательства приходится соблюдать, если хочешь, чтобы твоя собственность охранялась.
Напротив, по действующему закону об авторских правах вы получаете копирайт автоматически, соблюдаете ли вы при этом какие-либо формальности или нет. Регистрироваться вы не должны. Вы даже не обязаны помечать свой контент. По умолчанию подразумевается контроль, а «формальности» упразднены. Почему?
В десятой главе я уже высказывал предположение, что мотивация для упразднения формальностей была верной. В мире доцифровых технологий формальности ложились на правообладателей тяжким бременем, не давая взамен особой выгоды. Таким образом, когда закон ослабил формальные требования к правообладателю по защите и сохранению его произведения, это было прогрессивно. Прежние формальности только мешали.
Но интернет все изменил. Сегодня формальности не обязательно должны быть столь обременительны. Скорее, творчество отягощает мир без них. Сейчас непросто узнать, что кому принадлежит, или с кем следует иметь дело, чтобы использовать творчество других, сделать на его основе что-то свое. Нет никаких списков, никакой системы, которая помогла бы это отследить. Простого способа узнать, как получить разрешение, тоже не существует. Однако при неимоверно разросшейся области действия закона о копирайте добывание разрешения – необходимый шаг для всякого произведения, основанного на нашем прошлом. Таким образом, отсутствие формальностей вынуждает многих молчать там, где иначе они бы не безмолвствовали.
Получается, что право должно изменить данное требование . Но оно не должно просто возвратить нас к старой, сломанной системе. Нам понадобятся формальности, но мы должны организовать систему, которая облегчит бремя таких формальностей.
Важных формальностей три: пометка защищенного копирайтом произведения, регистрация копирайта и возобновление заявки на копирайт. Традиционно первая из трех перечисленных возлагалась на самого правообладателя, остальные две выполняло государство. Но пересмотренная система формальностей устранит государство из данного процесса, оставив ему единственную задачу – одобрение стандартов, разработанных другими.

Регистрация и обновление

При старой системе правообладатель обязан был направить заявку на регистрацию или возобновление копирайта в Агентство по авторским правам. Регистрируясь, правообладатель платил взнос. Как и большинство государственных агентств, Агентство по авторским правам было мало заинтересовано в облегчении бремени регистрации и максимально возможном снижении размеров взноса. А в связи с тем, что Агентство по авторским правам не является главным объектом политики правительства, его постоянно недофинансировали. Таким образом, когда те, кто кое-что знает о данном процессе, слышат про формальности, их охватывает паника: нет ничего хуже, чем толкать людей в такую неразбериху, как в Агентстве по авторским правам. И все-таки меня всегда изумляло, что мы, наследники традиций невероятных инноваций в области государственного устройства, уже не в состоянии придумать, как распределить государственные функции. Из того, что государство призвано служить обществу, еще не следует, что правительство будет на деле осуществлять эту роль. Напротив, мы должны создавать стимулы, чтобы частные группировки служили обществу, подчиняясь стандартам, установленным государством. В контексте регистрации модель интернета очевидна. По всему миру сейчас зарегистрировано, по меньшей мере, 32 миллиона веб-сайтов. Владельцы доменов этих сайтов обязаны платить взносы за поддержание своей регистрации в действии. У главных доменов высшего уровня (.com, org, net) есть центральный реестр. Регистрацией занимается множество конкурирующих компаний. Эта конкуренция удерживает стоимость регистрации на низком уровне и, что еще важнее, подстегивает регистраторов к упрощению формальностей. Следует принять сходную модель регистрации и возобновления копирайтов. Агентство по авторским правам вполне может служить центральным реестром, но оно не должно быть монополистом в регистрационном бизнесе. Напротив, следует создать базу данных и набор стандартов для регистраторов. Бюро должно поддерживать отвечающих стандартам регистраторов, тогда они будут состязаться друг с другом за предоставление самой дешевой и простой системы регистрации и возобновления копирайтов. Такая конкуренция существенно облегчит бремя формальностей, одновременно произведя на свет базу данных регистрации, которая облегчит лицензирование контента.

Маркировка

В свое время копирайт потерял силу из-за неудавшейся попытки включить в произведение примечание о копирайте. Это было жестоким наказанием за неспособность соответствовать правилам регулирования – сродни смертному приговору за неправильную парковку, только в сфере творческих прав. Здесь, опять-таки, нет причины подобным образом ужесточать требование о маркировке. Что еще важнее, нет причины распространять требование маркировки равно на все медиа. Цель маркировки состоит в том, чтобы сигнализировать общественности, что данное произведение охраняется копирайтом, и что автор заявляет на него свои права. Пометка также облегчает поиск правообладателя для получения у него разрешения на использование произведения. Одна из проблем, с которой столкнулась система копирайта еще при его зарождении, заключалась в том, что разные произведения, защищенные копирайтом, требовалось маркировать по-разному. Непонятно было, как и где ставить отметки на статуе, пластинке или пленке. Новое требование маркировки могло бы справиться с этими проблемами. Надо учесть различия в медиа и внедрить систему меток, эволюционирующую вместе с развитием технологий. Система могла бы использовать специальный сигнал, извещающий об отсутствии пометки и подразумевающий не утрату копирайта, а истечение права наказывать кого-либо за неполучение заблаговременного разрешения. Давайте начнем с последнего пункта. Если правообладатель позволяет публиковать работу без отметки о копирайте, следствием такой ошибки не должна быть утрата копирайта. Это может означать, что у каждого есть право использовать данное произведение до тех пор, пока правообладатель не обратится с жалобой и не продемонстрирует, что это его работа, и разрешения он не дает . Непомеченное произведение, таким образом, будет давать возможность «использования до чьей-либо жалобы». Если кто-нибудь выразит недовольство, то с этого момента использование произведения в любой новой работе следует прекратить, хотя никакого наказания за уже произошедшее использование налагаться не будет. Это стимул для правообладателей маркировать свои произведения.
В свою очередь, это поднимает вопрос о том, как лучше помечать произведение. Здесь, опять-таки, система должна подстроиться под развитие технологий. Самым верным способом обеспечить ее развитие – это ограничить роль Агентства по авторским правам одобрением стандартов маркировки контента, разработанных где-то в другом месте. Например, если Ассоциация звукозаписывающей индустрии изобретает метод маркировки компакт-дисков, она предлагает его Агентству по авторским правам в качестве стандарта. В Агентстве устраивают заседание по этому вопросу, где можно выдвигать и другие предложения. Затем Агентство по авторским правам выбирает, какому из предложений отдать предпочтение, и свой выбор оно делает исключительно на основе решения о том, какой из методов лучше всего внедряется в систему регистрации и обновления. Не следует полагаться на правительство в сфере инноваций, но можно рассчитывать на то, что правительство поддержит инновационный продукт в связке с другими важными функциями.
Наконец, маркировка контента явно упростит требования регистрации. Если бы фотографии помечались автором и годом создания, фотографу практически незачем было бы перерегистрировать, например, все фотографии за какой-то определенный год одним быстрым действием. Цель формальностей не в том, чтобы обременить автора. Сама система должна оставаться простой, насколько это возможно. Нужно стремиться к тому, чтобы формальности проясняли ситуацию. Существующая система для этого ничего не делает, кажется даже, что она выстроена только для того, чтобы все еще больше запутать. Если восстановить такие формальности, как регистрацию, одним из наиболее сложных аспектов в сфере общественного достояния станет меньше. Легко будет идентифицировать, какой контент предположительно свободен, и кто контролирует права на определенный вид контента. Упростится подтверждение таких прав и их возобновление в подходящий срок.

Сокращение сроков

Срок копирайта вырос с четырнадцати лет до девяноста пяти для корпоративных авторов и пожизненно плюс семьдесят лет – для обычных авторов. В книге «Будущее идей» я предложил семидесятипятилетний срок, предоставляемый пятилетними приращениями, с обязательным возобновлением каждые пять лет. В то время это казалось достаточно радикальным. Но после того как мы проиграли процесс Элдред против Эшкрофта, предложения стали еще радикальнее. Журнал «Экономист» поддержал предложение четырнадцатилетнего срока копирайта . Другие предлагали привязать срок копирайта к сроку действия патентов.
Я согласен с теми, кто считает, что нам необходимо радикально изменить сроки копирайта. Но – составит ли он четырнадцать или семьдесят пять лет – существует четыре принципа в отношении сроков копирайта, о которых следует помнить:
1. Краткость. Срок должен обеспечивать стимул к творчеству, не более того. Если связать его с очень сильной защитой авторов (чтобы те могли потребовать у издателей свои права обратно), права на одно и то же произведение (но не на производные работы) можно было бы продлить. Смысл в том, чтобы не связывать произведение правовым регулированием, когда оно уже не приносит автору прибыли.
2. Простота. Граница между общественным достоянием и защищенным контентом должна быть четкой. Юристам нравится неопределенность термина «добросовестное использование» и различие между «идеями» и «выражением». Такого рода закон обеспечивает их массой работы. Но у составителей нашей Конституции идея была попроще: защищенное против незащищенного. Ценность коротких сроков в том, что они лишают смысла всяческие исключения в сфере копирайта. Четкая и действенная «зона без адвокатов» позволяет не лавировать больше в таких сложностях, как «добросовестное использование» и «идея/выражение».
3. Поддержание жизни. Копирайт следует обязать продлевать. Особенно, если максимальный срок долог, то от правообладателя надо требовать периодических извещений о продлении прав. Это не станет тяжелой обузой, но и рассчитывать на бесплатность монопольного права причин нет. В среднем, ветераны тратят на получение пенсии девяносто минут . Если уж мы обрекаем ветеранов на такие муки, не вижу, почему бы авторам не потратить десять минут раз в полвека на заполнение единственного бланка?
4. Ориентация на будущее. Каков бы ни был срок копирайта, самый явный урок для экономистов – в том, что данный однажды срок нельзя продлевать. Возможно, предоставление авторам всего лишь пятидесятишестилетнего срока было правовой ошибкой в 1923 году. Не думаю, что так, но допустим. Если это была ошибка, из-за нее мы получили в 1923 году авторов меньше, чем могли бы. Но сегодня исправить этот недочет продлением срока мы уже не можем. Что бы мы теперь ни делали, мы не увеличим количество авторов, творивших в 1923 году. Разумеется, мы можем повысить вознаграждение тем, кто пишет сейчас, или, наоборот, утяжелить бремя копирайта, которое придушит в зародыше многие, нерожденные еще работы. Но повышенное вознаграждение не расширит творчество в 1923 году. Что не сделано – то не сделано, и с этим придется смириться.
Вместе эти изменения должны дать в результате средний срок копирайта гораздо короче нынешнего. До 1976 года средний срок составлял всего 32,2 года. Нам следует стремиться к этому показателю. Несомненно, экстремисты назовут эти идеи «радикальными» (в конце концов, на то они и экстремисты). Но опять-таки, предложенный мною срок дольше того, что действовал при Ричарде Никсоне. Насколько «радикальным» будет просить введения более щедрого закона о копирайте, чем был при президенте Никсоне?

Свободное использование против добросовестного

Как я уже отмечал в начале данной книги, закон о собственности изначально наделял собственников правом контролировать свою территорию от земли до самого неба. Потом появился аэроплан. Сфера действия прав собственности быстро изменилась. Не было никакой суматохи, и Конституцию не трогали. Просто наделение контролем такого уровня потеряло всякий смысл после появления новой технологии. Наша Конституция наделяет Конгресс властью раздавать авторам «эксклюзивное право» на «их сочинения». Конгресс даровал авторам исключительные права на «их сочинения» и любые производные произведения (других авторов), которые существенно близки к оригинальной работе автора. Таким образом, если я пишу книгу, а вы снимаете фильм на ее основе, я облечен властью не дать вам выпустить его на экраны, хоть эта картина и не является «моим сочинением». Конгресс начал предоставлять такое право в 1870 году, когда расширил эксклюзивное право копирайта до включения в него контроля над переводами и сценическими постановками произведения . С тех пор суды постепенно расширили его посредством процессуальных толкований. Данное расширение прокомментировал один из величайших судей в истории права, Бенджамин Каплан: «Мы так привыкли к расширению монополии на широкий спектр так называемых производных работ, что даже не чувствуем уже, насколько странно признавать такое разрастание копирайта. Однако, в то же самое время, мы нараспев повторяем абракадабру об идее и ее выражении» .
Я думаю, пора осознать, что в этой сфере есть аэропланы, и расширение подобных прав на производное творчество смысла больше не имеет. Точнее, они утрачивают смысл на срок действия копирайта. И они бессмысленны как аморфное разрешение. Оцените все ограничения по очереди:
Срок. Если Конгресс хочет предоставить производные права, тогда они должны распространяться на более короткий срок. Не имеет смысла охранять право Джона Гришема продавать права на кинокартину по его последнему роману (по крайней мере, я хочу предположить, что это не имеет смысла). Однако это право вполне имеет смысл продлить на тот же срок, что и лежащий в его основе копирайт. Производное право могло бы оказаться важным для стимулирования творчества, а по истечении долгого срока после создания произведения оно не важно.
Охват. Подобным же образом следует сузить охват производных прав. Опять-таки, производные права в некоторых случаях важны. Их необходимо особо выделить. Но закон должен ясно обозначить границы: какие способы использования охраняемого копирайтом материала регулируются, а какие – нет. Когда всякое «повторное применение» творческого материала остается под контролем бизнеса, было бы разумно требовать, чтобы о проведении границ договаривались юристы. Теперь им уже незачем обсуждать лимиты. Подумайте обо всех творческих возможностях, порожденных цифровыми технологиями, а теперь вообразите себе масло, льющееся в машину. Вот что делает с творческим процессом само требование обязательных разрешений. Сглаживает его. Вот на что упирал Олбен, описывавший создание компакт-диска, посвященного Клинту Иствуду. В то время как вполне понятна необходимость договариваться о предвидимых производных правах – съемке картины по книге, поэме или музыкальной пьесе, нет никакого смысла требовать договоренностей в отношении непредсказуемого. Здесь статутное право подошло бы куда больше.
В любом из этих случаев закон должен фиксировать защищенные способы использования, прочие же, предположительные, охраняться не должны. Это диаметрально противоположно рекомендации моего коллеги Пола Голдстайна . Он считает, что закон должен оговаривать расширенную защиту вслед за расширенным использованием. Анализ Голдстайна прекрасно сгодился бы, будь стоимость правовой системы невелика. Но как мы замечаем сейчас в контексте интернета, неопределенность горизонтов защиты и стимулы к сохранению существующих структур доходов вкупе с сильным копирайтом подрывают инновационный процесс.
Закон мог бы справиться с этой проблемой, либо отменив защиту вне конкретно очерченных пределов, либо обеспечив права на вторичное использование при обозначенных статутных условиях. В обоих случаях в результате высвободится огромный пласт культуры, общедоступной для культивации. А при режиме статутных прав такое вторичное использование принесет артистам больше доходов.

Освободить снова музыку

Сражение, которое так распалило всю эту войну, велось из-за музыки, поэтому было бы несправедливо заканчивать эту книгу, не уделив этой волнующей стольких людей теме должного внимания. Нет такого аспекта правовой политики, который подтверждал бы уроки данной книги лучше, чем схватки вокруг обмена музыкой. Привлекательность музыкального файлообмена была сильнейшим допингом в росте интернета. Она поднимала спрос на доступ в интернет мощнее любого другого применения. Она, возможно, и стала убийственной, в обоих смыслах этого слова. Несомненно, музыкальный файлообмен подгонял развитие широкополосных сетей, но, вполне вероятно, что он же усиливает необходимость регулирования, которое, в конце концов, уничтожит инновационный механизм в Сети. Целью копирайта, в отношении контента в целом и музыки в частности, является создание стимулов для сочинения, исполнения и, самое главное, распространения музыки. Закон добивается этого, наделяя композитора исключительным правом контроля за публичными исполнениями его произведения, а артиста – контролем над копиями его выступлений. Файлообменные сети усложняют данную модель, обеспечивая такой способ распространения контента, в котором исполнитель не получает прибыли. Разумеется, этим возможности пиринга не исчерпываются. Как я описывал в пятой главе, р2р-сети предлагают четыре разных вида фалообмена:
A. Некоторые используют файлообменные сети вместо покупки компакт-дисков.
B. Некоторые используют файлообменные сети для ознакомления перед приобретением дисков.
C. Многие используют пиринговые сети для того, чтобы иметь доступ к контенту, который больше не продается, но все еще охраняется копирайтом, или же его хлопотно покупать вне Сети.
D. Многие используют р2р-сети для доступа к контенту, который не охраняется копирайтом или явно выложен самим правообладателем во всеобщий доступ.
Всякая реформа права должна учитывать эти разные виды пользования. Следует избегать обременения четвертого вида использования в стремлении уничтожить использование первого типа. Более того, рвение, с которым закон обрушился на обмен первого вида, должно зависеть от величины использования второго типа. Как и в случае с видеомагнитофонами, если конечный эффект от обмена, в действительности, не очень вреден, необходимость в регулировании значительно ослабевает. Как я уже говорил в пятой главе, реальный ущерб от файлообмена неоднозначен. Однако допустим здесь, что вред вполне реален. Другими словами, предположим, что обмен первого вида значительно больше второго типа и доминирует среди клиентов файлообменных сетей. Тем не менее, в текущем технологическом контексте присутствует один ключевой момент, который мы должны учитывать, чтобы понять, как право должно реагировать на происходящее.
Сегодня файлообмен вызвал привыкание, а через десять лет его уже не будет. Сегодня он так популярен, потому что является простейшим способом доступа к широкому ассортименту контента. А через десять лет пиринг уже не будет самым легким средством доступа к различным материалам. Сейчас интернет-доступ громоздок и медлителен. Нам, американцам, еще повезло с нашим широкополосным подключением на 1,5 Мбит/с, да и у нас самих очень редко данный сервис обеспечивает такую скорость как для входящего, так и для исходящего трафика. Хотя развивается беспроводной доступ, большинство из нас по-прежнему выходит в сеть по проводам. Многие получают доступ только посредством машины с клавиатурой. Идея всегда работающего, всегда подключенного интернета – пока, главным образом, всего лишь идея. Но она станет реальностью, и это значит, что нынешние наши средства доступа в интернет являются переходной технологией. Те, кто определяет политику, не должны основываться на переходной технологии. Они обязаны исходить из будущего технологии. Вопрос следует ставить не о том, «как вообще регулировать файлообмен», а «какой закон нам потребуется, когда Сеть станет тем, чем обещает стать». Сетью, в которой, по сути, работает каждая необесточенная машина, в которой, где бы вы ни находились (кроме, быть может, диких районов в Скалистых горах), вы будете подключены к интернету. Представьте, что интернет повсюду, как лучшая сотовая связь, позволяющая соединиться с кем угодно нажатием одной кнопки.
В таком мире будет чрезвычайно просто подключаться к сервисам, предоставляющим доступ к контенту «на лету» – к онлайновому радио, например, которое транслируется пользователю по первому его требованию. Вот тут мы и подошли к критическому моменту. К моменту, когда подключиться к сервисам, предоставляющим доступ к контенту, станет необычайно просто, легче будет соединиться с ними, чем загрузить и хранить контент на множестве устройств, предназначенных для его проигрывания. Будет проще, другими словами, подписаться на платный контент, нежели управлять базой данных, как это приходится делать всем в загрузочно-обменном мире напстероподобных технологий. Контент-сервисы будут конкурировать с файлообменом – даже несмотря на то, что будут брать деньги за доступ к контенту. Сотовые операторы в Японии уже предлагают трансляции музыки (за плату) на телефоны (которые можно снабдить наушниками). Японцы за это платят, несмотря на весь доступный в Сети «бесплатный» контент в виде МР3-файлов . Такие размышления о будущем требуют рассматривать настоящее в перспективе: последнее на сегодня – всего лишь временное положение дел. «Проблема» файлообмена – на уровне настоящей проблемы – будет проявляться все меньше по мере того, как легче станет подключаться к интернету. Таким образом, это непростительная ошибка тех, кто определяет нынешнюю политику. Они «решают» данный вопрос в свете технологии, которой завтра уже не будет. Цель, которую следует ставить – это не урегулировать интернет для уничтожения файлообмена (Сеть все равно перерастет эту проблему), а удостовериться в том, что артисты получают свои деньги в этот период, переходный от бизнес-моделей двадцатого века к технологиям века двадцать первого. Ответ начинается с осознания того факта, что здесь надо решать разные «проблемы». Давайте начнем с контента четвертого типа – не охраняющегося копирайтом или охраняющегося, но предоставленного самим артистом в пользование. «Проблема» с этим контентом заключается в том, чтобы технология, обеспечивающая данный вид обмена, ни за что не была признана незаконной. Можете судить об этом с такой позиции: таксофоны используют похитители, чтобы при их помощи требовать выкуп, в этом нет сомнения. Но есть же много людей, которым необходимы такие телефоны, и они не имеют ничего общего с преступниками. Было бы неразумно запрещать платные телефонные автоматы, лишь бы искоренить похищение людей.
Контент третьего типа поднимает другую «проблему». Этот контент когда-то издавался, но более уже недоступен. Возможно, его не достать, потому что артист не слишком ценен, чтобы записывающий лейбл, с которым он подписывал контракт, выпускал его. А может быть, о нем просто забыли. В обоих случаях целью закона должно быть облегчение доступа к этому контенту, в идеале – вместе с вознаграждением самому артисту. Опять-таки, указанная модель сходна с букинистической. Когда книгу перестают печатать, ее все еще можно найти в библиотеках и букинистических магазинах. Но библиотеки и букинисты не выплачивают правообладателям за то, что кто-либо читает или покупает переставшую издаваться книгу. Конечно, это совершенно нормально, так как любая другая система была бы столь обременительной, что устранила бы саму возможность существования букинистических магазинов. Однако с точки зрения автора такой «обмен» его контентом без компенсации далек от идеала. Букинистическая модель предполагает, что закон мог бы просто признать не издающуюся музыку честной добычей. Если издатель не делает копий, доступных в продаже, то коммерческие и некоммерческие провайдеры должны по такому правилу свободно «обменивать» этот контент, пусть такой обмен и подразумевает создание копии. Копирование в данном случае будет побочным продуктом торговли. В контексте прекратившегося коммерческого издания обмен музыкой должен быть свободным, как и обмен книгами.
В качестве альтернативы право могло бы создать статутную лицензию, которая гарантировала бы артистам определенные доходы от торговли их произведениями. Например, если закон установит низкий статутный взнос за коммерческий обмен контентом, отсутствующим в продаже у коммерческого издателя, и если эти отчисления автоматически переводятся артисту, тогда вокруг идеи обмена таким контентом могли бы развиться бизнес-модели, и артисты выгадали бы от такой торговли. Данная система создала бы также для издателей стимул сохранять произведения в коммерческом доступе. Все, чего там нет, под такую лицензию не попадало бы. Таким образом, издатели могли бы сохранить за собой право назначать любую цену за контент, если он остается в коммерческом доступе. Но если они этим не занимаются, а вместо этого их произведения живут на жестких дисках поклонников по всему миру, то любые отчисления за подобное копирование должны быть намного ниже тех, что выплачиваются коммерческому издателю. Сложная ситуация с контентом первого и второго типа, но, опять-таки, сложна она потому, что острота проблемы со временем притупится вместе с изменением технологий получения доступа к контенту. Правовое решение в данном случае должно быть столь же гибким, как и сама проблема. Следует понимать, что мы живем в разгар коренной трансформации технологий доставки контента и предоставления доступа к нему. Так вот вам решение, которое поначалу покажется странным обеим противоборствующим сторонам, но по размышлении, я уверен, оно будет воспринято как вполне разумное.
Если опустить риторику о святости собственности, основное требование контентной индустрии таково: новая технология (интернет) нанесла урон ряду прав, которые обеспечивают копирайт. Если эти права подлежат защите, то индустрия контента обязана получить компенсацию за нанесенный ущерб. Как технология табачного производства причинила вред здоровью миллионов американцев, или технология добычи асбеста послужила причиной серьезных заболеваний у тысяч шахтеров, так и технология цифровых сетей нанесла урон интересам контентной индустрии. Я люблю интернет, и потому я не хочу его сравнивать с табаком или асбестом. Но аналогия с точки зрения права верна. И она предполагает верный ответный ход: чем искать способы уничтожения интернета или пиринговых технологий, вредящих ныне провайдерам контента в Сети, следует найти относительно простой способ компенсировать причиненный ущерб. Идея представляет собой модификацию предложения, вынесенного гарвардским профессором права Уильямом Фишером . Фишер предлагает очень хитрый способ обойти нынешний интернет-тупик. Согласно его плану, весь контент, который можно транслировать в цифровом формате, должен, во-первых, маркироваться цифровой меткой (не беспокойтесь о способе обхода этих меток – как вы сами увидите, повода избегать их просто нет). Во-вторых, после маркировки контента предприниматели разрабатывают системы мониторинга, подсчитывающие количество распространенных единиц любого контента. В-третьих, на основе полученных данных артистам выплачиваются компенсации. В-четвертых, компенсация выплачивается посредством подходящего налога. Предложение Фишера тщательно сформулировано и вполне исчерпывающе. Оно вызывает миллион вопросов, на большинство из них он убедительно отвечает в своей выходящей книге «Обещания, которые надо сдержать». Модификация, которую предлагаю я, довольно проста. Фишер представляет свое предложение как замену существующей системы копирайта. Я представляю свое как дополнение к ней. Цель его – упростить систему вознаграждения до того уровня, когда ущерб станет очевиден. Это будет временное вознаграждение для переходного периода между двумя режимами, и оно потребует пересмотра через какой-то период времени. Если свободному обмену контентом все еще нужно будет содействовать через систему налогообложения, такую практику можно будет продлить. Если же данная форма защиты окажется более не нужной, тогда можно будет вернуться к старой системе контроля доступа. Фишер воспротивился бы идее о возвращении к старому режиму. Он преследует цель не просто гарантировать авторам их гонорары, но и установить систему, поддерживающую, по возможности, самый широкий спектр «семиотической демократии». Однако цели семиотической демократии будут достигнуты, если завершатся прочие изменения, мною описанные, в частности, ограничения на производное использование.
Система, которая просто взимает плату за доступ, не слишком обременит семиотическую демократию, если бы не существовало столько ограничений на то, что позволено делать с самим контентом. Несомненно, будет сложно определить точный размер «урона» индустрии. Но выгода от содействия новаторству перевешивает трудности такого подсчета. Эта фоновая система компенсации также не будет конфликтовать с иноовационными предложениями наподобие музыкального магазина Apple. Как предсказывали специалисты, в момент запуска MusicStore этот магазин одержит верх над «бесплатным», сделавшись проще него. Расчеты оказались верны: Apple продала миллионы песен даже по весьма высокой цене в 99 центов за трек. (По такому тарифу стоимость эквивалентна попесенной цене компакт-диска, хотя лейблам и не приходится оплачивать себестоимость CD). На предложение Apple появилось встречное от Real Networks, которая стала продавать музыку по 79 центов за композицию. Несомненно, главная борьба на рынке онлайновых музыкальных продаж еще впереди. Эта конкуренция завязалась уже на фоне «бесплатной» музыки в пиринговых сетях. Как хорошо выучили провайдеры кабельного телевидения за тридцать лет, а продавцы бутилированной воды – за еще более долгий срок, нет совершенно ничего невозможного в «соревновании с бесплатным». В самом деле, конкуренция, как ничто другое, подстегивает соперников к предложению новых улучшенных продуктов. Вот именно таким и должен быть конкурентный рынок. Так и в Сингапуре, несмотря на разгул пиратства, кинотеатры зачастую процветают – в них есть места «первого класса», и даже еду подают прямо во время просмотра. Они борются и добиваются успеха в стремлении найти способ соперничать с «бесплатным». Этот режим соревнования с надежным оплотом в виде гарантированного дохода артистов будет мощно содействовать инновациям в сфере доставки контента. Эта конкуренция продолжит сокращать обмен первого типа и вдохновит самый широкий круг новаторов, тех, у кого появятся права на контент, и исчезнет страх перед неопределенными и варварски жестокими карами закона. Свое предложение я резюмирую следующим образом. Интернет в переходной стадии. Не следует регулировать переходную технологию. Вместо этого надо направить все усилия на минимизацию урона интересом, который порожден данным технологическим изменением, одновременно обеспечивая и поддерживая наиболее эффективную технологию, какую только можно создать. Минимизировать ущерб можно, максимально увеличив пользу для инноваций путем:
– гарантированного права на участие в обмене четвертого типа;
– разрешения некоммерческого обмена третьего типа без привлечения к ответственности и коммерческого обмена третьего типа по низкому и фиксированному статутом тарифу;
– налогообложения и компенсаций за обмен первого типа в переходный период на уровне фактически нанесенного ущерба.
Но что если «пиратство» не исчезнет? Что если есть конкурентный рынок, предоставляющий контент по низким ценам, но значительное число потребителей продолжают использовать контент задаром? Должен ли закон тогда что-то с этим делать?
Да, должен. Но, опять-таки, это будет зависеть от того, как будет развиваться ситуация. Изменения, возможно, не приведут к исчезновению обмена первого типа, но суть не в абстрактном уничтожении обмена. Все дело в воздействии на рынок. Разве лучше иметь на 95% надежную технологию, образующую рынок размера X, чем на 50% надежную технологию, создающую рынок впятеро больше X? Менее надежное может породить больше незаконного обмена, но оно также гарантированно создаст куда больший рынок легального обмена. Самая важная вещь – обеспечение компенсаций артистам без развала интернета. Как только это будет сделано, настанет, быть может, подходящий момент искать способы выслеживания жалких пиратов.
Но мы еще далеки от низведения проблемы к этому подклассу любителей обмена первого типа. И пока нам следует фокусировать внимание не на поиске средств для разгрома Сети, а на том, как гарантировать оплату труда артистов, одновременно сохраняя онлайновое пространство для инноваций и творчества.

Уволить толпы юристов

Я юрист и зарабатываю на жизнь тем, что воспитываю новых юристов. Я верю в закон. Я верю в закон об авторском праве. На самом деле, я посвятил свою жизнь праву не потому, что в конце карьеры представлял себе большие деньги, а из-за идеалов, ради которых мне хочется жить. И, тем не менее, большая часть этой книги посвящена критике юристов, точнее, роли, которую они играют в этих дебатах. Закон исповедует идеалы, но, на мой взгляд, наша профессия слишком подстроилась под клиента. А в мире, где у богатых клиентов своя сильная позиция, нежелание моих коллег сомневаться или противиться сильным позициям оказывает праву медвежью услугу.
Свидетельства этого перегиба неоспоримы. Многие коллеги поносят меня за «радикализм», хотя позиция, которую я отстаиваю, в точности соотносится с мнением некоторых наиболее уравновешенных и значимых фигур в истории этой сферы права. Многие, к примеру, посчитали безумным вызов, который мы бросили закону о продлении срока копирайта, однако всего тридцать лет назад величайший теоретик и практик в этой области, Мелвилл Ниммер, полагал это очевидным .
Однако моя критика роли юристов в данном споре имеет не только профессиональный уклон. Она, что самое важное, затрагивает нашу неспособность по-настоящему оценивать издержки закона. Призвание экономистов – оценивать издержки и выгоды. Но в большинстве своем экономисты, понятия не имеющие о действительных функциях правовой системы, просто недооценивают переходные издержки правовой системы . Они видят систему, простоявшую сотни лет, и считают, что она работает так, как им еще учительница в начальной школе объясняла.
Однако правовая система не работает. Или, точнее, не работает ни на кого, кроме обладателей мощнейших ресурсов. И не потому, что система коррумпирована. Я не считаю, что наша правовая система (по крайней мере, на федеральном уровне) вообще коррумпирована. Я имею в виду, что из-за невообразимо высоких издержек нашей системы права правосудие практически невозможно.
Эти издержки во многом искажают картину свободной культуры. В крупнейших фирмах почасовая ставка адвоката зашкаливает за 400 долларов. Сколько такой адвокат проводит времени за тщательным рассмотрением дела или выяснением туманных берегов полномочий? Ответ все больше склоняется к «очень мало». Закон полагался на тщательное выражение идеи и развитие доктрины, но тщательное выражение мыслей и развитие правовой доктрины зависят от точной работы. Однако эта точная работа слишком дорога (если речь не идет о самых тонких и дорогостоящих делах).
Дороговизна, неуклюжесть и непредсказуемость такой системы выставляет нашу традицию на посмешище. И адвокаты, подобно теоретикам, должны считать своим долгом изменить принцип действия закона или, что еще лучше, изменять право таким образом, чтобы оно заработало. Плохо, когда система хорошо работает только для одного процента элитной клиентуры. Ее можно сделать радикально эффективнее, дешевле и, в итоге, справедливее.
Но до завершения этой реформы нашему обществу следует держать закон подальше от областей, в которых, как мы знаем, он только навредит. И ведь зачастую закон будет приносить только вред, если большую часть нашей культуры оставить в его ведении. Подумайте об удивительных вещах, которые ваш ребенок сможет делать при помощи цифровой технологии: кино, музыку, веб-сайт, блог. Или подумайте о замечательных вещах, которые цифровая технология может принести вашему сообществу, – Wiki , постройка амбара, активное участие в изменении чего-либо. Подумайте обо всех возможных творческих делах, а потом представьте патоку, льющуюся на жернова. Вот что получается из режима, требующего разрешений. Опять-таки, это реальность брежневской России.
Право должно регулировать определенные сферы культуры, но только там, где это регулирование приносит благо. Однако юристы редко подвергают испытанию свою силу или силу, ими продвигаемую, простым практическим вопросом: «А принесет ли это пользу?» И на вопрос о расширении сферы действия права адвокат отвечает: «Почему бы нет?» Мы же обязаны спросить: «Почему?» Покажите мне, зачем нужно это ваше регулирование культуры. Докажите мне, что оно благотворно. И пока вы не убедите в этом, я буду держаться подальше от ваших адвокатов.


 См., например, Marc Rotenberg, «Fair Information Practices and the Architecture of Privacy (What Larry Doesn't Get)», Stanford Technology Law Review 1 (2001): par. 618, http://free?culture cc/notes/72.pdf (описание примеров, в которых технология определяет политику конфиденциальности). См. также Jeffrey Rosen, The Naked Crowd: Reclaiming Security and Freedom in an Anxious Age (New York: Random House, 2004) (перечисление компромиссов технологии и конфиденциальности).

 Мичиганский Технологический Институт. (Прим. ред.).

 Willful Infringement: A Report from the Front Lines of the Real Culture Wars (2003), продюсер Джед Горовиц, режиссер Грег Хиттельман, проивзодство компании Fiat Lucre, http://free?culture cc/notes/72.pdf.

 Предложение, которое я здесь выдвигаю, применимо только к американским произведениям. Разумеется, я полагаю, что другие страны тоже выгадают от принятия такой идеи.

 С производными работами есть осложнения, которым я пока решения не нашел. На мой взгляд, закон о производных произведениях выстраивает более сложную систему, нежели оправдано тем несущественным стимулом, который она создает.

 «A Radical Rethink», Economist, 366:8308 (25.01.2003): 15, http://stlr stanford edu/STLR/Articles/01_STLR_1.

 Департамент ветеранов, Ветеранское обращение за компенсацией и/или пенсией, VA Form 21?526 (OMB Approved No. 2900–0001), http://www vba va gov/pubs/forms/21?526.pdf.

 Benjamin Kaplan, An Unhurried View of Copyright (New York: Columbia University Press, 1967), 32.

 Там же, 56.

 Paul Goldstein, Copyright's Highway: From Gutenberg to the Celestial Jukebox (Stanford: Stanford University Press, 2003), 187–216.

 См., например, «Music Media Watch», The [email protected] Inc. Newsletter, 03.04.2002, http://www japaninc net/newsletters/?list=mmw&issue=12.

 William Fisher, Digital Music: Problems and Possibilities (последняя редакция: 10.10.2000), http://www law harvard edu/faculty/tfisher/Music html; William Fisher, Promises to Keep: Technology, Law, and the Future of Entertainment (готовится к изданию) (Stanford: Stanford University Press, 2004), chapter 6, http://cyber law har?vard edu/people/tfisher/PTKChapter6.pdf. Профессор Нетанел предложил сходную идею, которая исключит некоммерческий обмен из сферы регулирования копирайта и взамен установит компенсацию артистам. См. Neil Weinstock Netanel, «Impose a Noncommercial Use Levy to Allow Free P2P File Sharing»,http://papers ssrn com/sol3/papers cfm?abstract_id=468180. Другие предложения см. в Lawrence Lessig, «Who's Holding Back Broadband?», Washington Post, 8.01.2002, A17; Philip S. Corwin от имени Sharman Networks, письмо сенатору Джозефу Р. Байдену?мл., председателю сенатского комитета по иностранным делам, от 26.02.2002, http://www ipuf org/ipuf/BidenReportLetterBA.htm; Serguei Osokine, A Quick Case for Intellectual Property Use Fee (IPUF), 03.03.2002, http://www ipuf org/ipuf/ipuf htm; Jefferson Graham, «Kazaa, Verizon Propose to Pay Artists Directly», USA Today, 13.05.2002, http://www usatoday com/tech/news/2002/05/14/music?kazaa htm; Steven M. Cherry, «Getting Copyright Right», IEEE Spectrum Online, 01.07.2002, http://www spectrum ieee org/WEBONLY/publicfeature/feb02/copyr html; Declan McCullagh, «Verizon's Copyright Campaign», CNET News com, 27.08.2002, http://news com com/2008?1082?955417.html. Предложение Фишера очень сходно с предложением Ричарда Столлмена по DAT. В отличие же от Фишера, Столлмен не предлагает пропорционально и напрямую выплачивать артистам, хотя более популярные получат от этого больше, чем менее популярные. Как это характерно для Столлмена, его предложение опережает текущую дискуссию лет на десять. См. http://www wired com/wired/archive/1.03/1.3_stallman copyright html.

 Lawrence Lessig, «Copyright's First Amendment» (Melville B. Nimmer Memorial Lecture), UCLA Law Review 48 (2001): 1057, 106970.

 Хорошим примером служит работа профессора Стэна Либовица. Либовица следует похвалить за его тщательный анализ данных по нарушениям, дважды приведший его к сомнениям в собственной публично заявленной позиции. Первоначально он предсказывал, что загрузка существенно повредит индустрии. Затем он пересмотрел свои взгляды в свете полученных данных и с тех пор еще раз переработал свою позицию. Сравните Stan J. Liebowitz, Rethinking the Network Economy: The True Forces That Drive the Digital Marketplace (New York: Amacom, 2002) (пересмотр изначальной позиции, хоть и скептический) и Stan J. Liebowitz, «Will MP3s Annihilate the Record Industry?», черновик, июнь 2003 г., http://papers ssrn com/sol3/papers cfm?abstract_id=414162. Тщательный анализ Либовица чрезвычайно ценен в плане расчета эффекта файлообменной технологии. По моему мнению, однако, он недооценивает издержки правовой системы. См., например, Rethinking, 17476.

 Wiki – один из самых масштабных свободных проектов Сети. Развивается как справочный (Wikipedia) и новостной (WikiNews) ресурс. Формируется на принципах свободного размещения текстов и внесения изменений в них. По числу статей в английской версии Wikipedia уже превзошла Encyclopedia Britannica. (Прим. ред.).

Ваш комментарий о книге
Обратно в раздел культурология

Список тегов:
патентная система 











 





Наверх

sitemap:
Все права на книги принадлежат их авторам. Если Вы автор той или иной книги и не желаете, чтобы книга была опубликована на этом сайте, сообщите нам.