Библиотека

Теология

Конфессии

Иностранные языки

Другие проекты







Ваш комментарий о книге

Соловьев С. Наблюдения над исторической жизнью народов

ОГЛАВЛЕНИЕ

Часть вторая. НОВЫЙ МИР

2. НОВЫЕ НАРОДЫ И ГОСУДАРСТВА

б) Политическое соединение Италии, Галлии и Германии при Каролингах

Почти во всех государствах Европы северные части получают преобладающее
значение над южными: относительно всюду более скупая природа Севера
сохраняет в человеке большую крепость, энергию, устойчивость, трезвость
мысли и чувства - качества, необходимые для успеха в государственном
зиждительстве, и отказывает ему в других качествах, которые в южном
народонаселении производят большую быстроту и роскошь развития. С другой
стороны, в известных странах имеют важное значение те их части, те
окраины, которые подвергаются наибольшей опасности от внешних врагов,
должны первые принимать на себя их удары; здесь народонаселение крепнет в
борьбе, принимает воинственный, предприимчивый характер, способность к
защите, переходящую в способность к наступлению.
Правителями таких частей могут быть только люди, сильные духом,
способные к постоянной борьбе. В Римской империи такою частью была Галлия,
изначала подверженная нападению германцев, изначала спорная между ними и
Римом; отсюда важное значение Галлии, важное значение ее правителей и
войска, в ней расположенного.
Галлия была украинок - римского цивилизованного мира не по отношению
только к варварам арийского племени, германцам, но и по отношению к
азиатским степным кочевым варварам, которых нельзя было усыновить
цивилизации, которые, кроме опустошения, не приносили ничего. Граница
Европы с Азией, которая теперь, во второй половине ХIХ-го века, на берегах
Аму- и Сыр-Дарьи, в начале так называемых средних веков была на берегах
Рейна; гуннские кибитки раскидывались в Галлии, на полях каталонских, и
были отброшены отсюда страшными усилиями римско-германского ополчения.
Когда Галлия стала владением германцев-франков, то значение ее не
изменилось, значение украйны цивилизованного мира, возрожденного
христианством. Вожди франков, ставши христианами и римскими сановниками,
начинают в отношении к своим одноплеменникам, зарейнским германцам, ту же
деятельность, как знаменитые римские полководцы, начиная с Цезаря. Они
начинают наступательное движение на собственную Германию, а по их следам
идут другие завоеватели, проповедники христианства, которые привязывали
германцев духовною связью к Риму и его цивилизации.
Такая перемена в движении, то есть когда вместо движения германцев в
области империи и преимущественно в Галлию последовало движение из Галлии
в Германию, условливалась прежде всего истощением Германии. Никто,
разумеется, не предположит, что Германия во время первого столкновения
своего с Римом, дикая, покрытая дремучими лесами Германия, могла содержать
большое народонаселение, особенно когда знаем, что германцы жили
разбросанно, не скучиваясь в городах, которых не было. Конечно, мы не
должны упускать из внимания большой плодушности арийских племен,
следовательно, и германцев; но с другой стороны, мы знаем, что это
разбросанное в дремучих лесах народонаселение ожесточенно дралось друг с
другом и, кроме того, в продолжение веков постоянно выделяло из себя толпы
переселенцев, которые под разными видами проходили в области империи и
наконец перешли туда целыми народами.
Это последнее переселение, закончившееся утверждением франков в Галлии
в связи с гуннским нашествием, и обессилило Германию, прекратило движение
ее народов, привело их в состояние покоя, которое заставило их припасть к
земле, сродниться с нею. Тут-то, собственно, и положено было начало
Германии, ибо до сих пор страна, получившая это имя, была только
перепутьем для своего народонаселения. Германия истощилась, а Галлия
усилилась утверждением в ней франков; это было самое сильное владение в
целой Европе, которое потому и начинает наступательное движение на
Германию, не могущую выставить ей сильного сопротивления; один германский
народ за другим подчинялся франкским вождям, которые самым фактом
подчинения прикрепляют германские племена к их месту жительства, вводят их
в определенные границы, а идущее по следам их христианство прикрепляет их
окончательно к стране созданием религиозных церковных центров, епископств,
монастырей.
Но если мы знаем, что франкские владения в Галлии разделялись между
потомками Кловиса, то имеем право ожидать, что самою значительною, самою
сильною частью между ними должна быть северо-восточная часть, германская
украйна, вожди и воины которой находились постоянно на самом опасном
месте, требующем особенного мужества, энергии и искусства. И
действительно, мы видим, что северо-восточная часть франкских владений,
так называемая Австразия, берет явно перевес над юго-западною, или так
называемою Нейстриею. После первых Меровингов история франков в Галлии
представляет картину смут, усобиц, оканчивающихся переменою владельческого
дома, и во все это время зарейнские германцы оставляют франков спокойно
устраивать свои дела в Галлии, не пользуются удобным случаем взять над
ними верх, не трогают их в богатой, завидной Галлии: опять доказательство
истощения зарейнской, или собственной, Германии.
Какая же была причина смут и усобиц между франками в Галлии?
Обнаруживается бессилие, неспособность к правительственной деятельности
между членами Меровингского королевского дома, являются так называемые
ленивые, ничего не делающие короли. Это явление объясняется легко, если
вспомнить, с какою варварскою алчностью Меровинги бросились на чувственные
наслаждения благодаря средствам, которые доставило к тому их верховное
положение в Галлии. Понятно, что такой образ жизни должен был скоро
повести к физическому и нравственному ослаблению, одряхлению рода.
Прежде всего оказалось, что Меровинги больше не воины, а потому и не
вожди, могут заниматься только мирными делами, судом; впоследствии
оказалось, что они и ни к чему не годны. Если короли не могут быть
вождями, то на их место должны быть другие вожди. Меровингов вдруг
отстранить нельзя:
это давний, знатнейший владельческий род. К их верховному значению
привыкли, но главное, у этого рода большие материальные средства; у
Меровингов много земель, у них большая труста, большое количество людей,
связанных с ними земельными отношениями, кормящимися от них; главный между
членами трусты, антрустионами, - это управляющий домом, хозяйством
королевским, major domus, палатный мэр. После короля он виднее всех в его
доме; во время малолетства короля он его опекун; а если король постоянно
будет недорослем, нравственно несовершеннолетним, то палатный мэр будет
постоянно занимать его место, и если король будет постоянно недорослем, а
должность палатного мэра будет оставаться в одном роде, станет
наследственною, то рано или поздно род, действительно владеющий, станет
владеющим и номинально, отняв у старой династии и номинальное владычество.
Палатные мэры франков имеют важное значение в истории Западной Европы,
в истории этих трех стран - Галлии, Италии и Германии, так тесно связанных
друг с другом, потому что эта тесная связь явилась вследствие деятельности
палатных мэров. Организм в новорожденных государствах был крайне слаб,
внутреннего равновесия между органами быть не могло, вследствие чего
сильнейший стремился подчинить себе слабейшего. При неразвитии народной
деятельности богатство, сила основаны исключительно на землевладении, и
сильнейший землевладелец стремится подчинить себе слабейшего.
Это подчинение происходит известным образом чрез обращение вотчин в
поместья: слабейший отдает свою вотчину сильнейшему и берет ее назад в
виде поместья и с известными обязанностями подчинения, зависимости, ибо
при господстве земельной собственности получение земли в бенефиций, или
поместье, было самым ясным выражением зависимости, подчинения, а владение
своею землею, вотчиною, служило вернейшим выражением независимости. При
таком положении дел, при таких стремлениях бедный, слабый землевладелец
мог сохранить свою независимость, сохраняя свою вотчину, свой жребий, или
аллод, только при помощи верховной власти; но это возможно было только в
том случае, когда верховная власть была сильна, а при тогдашнем
государственном быте это могло быть только при условиях личных средств
правителя, способности его бороться с сильными, давать им чувствовать свою
силу и защищать слабых.
Когда между Меровингами перестали являться такие сильные правители, то
сильные люди начали стремиться, с одной стороны, к независимости от
короля. Так как эта зависимость выражалась в получении от короля поместий,
или бенефиций, и в получении от него в управление городов и областей, то
освобождение от зависимости, естественно, состояло в обращении поместий в
вотчины и в обращении временных правительственных должностей в
наследственные.
С другой стороны, произошло стремление сильных землевладельцев
подчинить себе слабых чрез обратное изменение вотчин их в поместья;
слабые, не находя себе защиты в верховной власти, естественно, должны были
закладываться за сильных, отдавая им свои вотчины и принимая их обратно в
виде поместий.
При долгом ряде королей-недорослей, то есть при продолжительной
слабости верховной власти, оба эти стремления должны были увенчаться
верным успехом; Галлия должна была явиться поделенною между известным
количеством крупных землевладельцев, за которыми слабейшие были бы в
закладниках, захребетниках, - одним словом, гораздо ранее должно было бы
произойти то же самое, что произошло позднее, при падении Карловингской
династии, именно - при крайнем ослаблении государственной власти,
господство частного союза по земле, господство закладничества или, по
западному выражению, феодализма.
Разумеется, столкновение между этими сильными землевладельцами, не
знающими над собой никакой власти, повело бы к войнам между ними; могла бы
открыться возможность сильнейшим, способнейшим между ними подчинять себе
других.
Но все это потребовало бы времени, и Галлия или франки, ею владевшие,
не могли бы иметь того влияния на Италию и Германию, сыграть той
посредствующей роли между ними, какую они сыграли при Карловингах.
Палатные мэры, перенеся на себя значение и средства Меровингов,
сдержали на некоторое время стремление, долженствовавшее необходимо
привести к феодализму, удержали, следовательно, на некоторое время
Франкское государство от феодализма и дали начало новой династии, которая
при Карле Великом соединила с Галлией Италию и всю Германию. Каким же
образом палатные мэры могли противодействовать развитию закладничества или
феодализма?
Если антрустионы, пользуясь слабостию Меровингов, стремились оставить
за собой навеки земли, полученные от короля, обратить поместья в вотчины и
должности сделать наследственными, то палатные мэры должны были ослаблять
их отнятием у них земель и должностей. Этим отнятием земель и должностей у
слишком богатых и сильных вельмож они приобрели средство набирать для себя
более покорных слуг, раздавая новым, бедным людям конфискованные земли и
должности, набирать новых, более верных антрустионов.
Так поступал палатный мэр Гримоальд, сын Пепина Ланденского; так
поступал палатный мэр Эброин, знаменитый своею ожесточенною борьбою со
старыми вельможами, заменявший их людьми новыми, покорными, Эброин,
который, по свидетельству одного источника, наказавши людей несправедливых
и гордых, водворил совершенное спокойствие, а по свидетельству другого
источника, человек худородный, Эброин заключил в темницу всех франков
знатного происхождения; он заменил их людьми худородными, которые не смели
противиться его нечестивым приказаниям.
Так поступал палатный мэр Карл Мартелл, который, нуждаясь в землях для
раздачи в поместья своим антрустионам, отбирал земли у епископов.
Понятно, что борьба палатных мэров со старыми вельможами была тяжелая,
что не все они могли выходить из нее победителями. Вельможи составляют
заговор убить Пепина Ланденского, и он спасается от смерти только чудом;
Гримоальд и Эброин гибнут в борьбе. Вельможи стараются не допускать
наследственности в должности палатного мэра, не хотят даже допускать
пожизненного занятия этой должности одним лицом. Но, несмотря на все
старания врагов подавить эту силу, палатные мэры торжествуют, и опять
повторяется то же явление, торжествуют палатные мэры из германской
украйны, из Австразии.
Они дают франкам и новую династию. Попытка заменить династию
королей-недорослей новою, крепкою династией из австразийских палатных
мэров была сделана давно, но, как обыкновенно бывает, первая попытка не
удалась, ибо силы противников были еще велики. В половине VII века
известный Гримоальд, палатный мэр при австразийском короле Сигиберте II,
ведет сильную борьбу со знатью, в пользу короля отбирает у нее земли,
которые были ею получены до совершеннолетия короля, не щадит и
духовенства. Но когда Сигиберт II умирает, Гримоальд постригает его сына,
отсылает его в монастырь в Ирландию и провозглашает королем своего сына,
выставляя, что последний был усыновлен покойным королем.
Но попытка, как сказано, была преждевременная: Меровинги не
превратились еще совершенно в недорослей, и царствовавший в Нейстрии
Меровинг (Хлодовик II) не хотел спокойно перенести потери для своего рода
Австразии; враждебные Гримоальду австразийские вельможи соединились с
Меровингом, и Гримоальд умер в темнице.
Первая попытка не удалась и долго не повторялась. Не поднимая опасного
вопроса о перемене династии, оставляя меровингских королей-недорослей
владеть по имени, довольствуясь скромным, но многозначительным титулом
вождей франков, палатные мэры усиливались на самом деле все более и более;
причем, как легко было предвидеть, палатные мэры германской украйны,
Австразии, низлагают палатных мэров Нейстрии.
Чтобы вторая попытка заменить совершенно старую династию новою удалась,
палатным мэрам необходимо было сломить всякое сопротивление со стороны
вельможества, со стороны светских и духовных землевладельцев, ибо со
стороны Меровингов сопротивления быть не могло. Это было сделано
окончательно палатным мэром Карлом, носившим знаменательное прозвище
молота (Мартелл). Мы уже упоминали, что Карл для достижения своей цели
употребил те же средства, которые употреблялись его предшественниками -
палатными мэрами, которые употреблялись и в другие времена, в других,
далеких странах, но при одинаковых обстоятельствах, когда государства
носят земледельческий характер, когда земля составляет главное богатство,
главную силу.
Он раздает приближенным, верным людям епископства и монастыри; у
епископов, которые остались на прежних местах, он отнимает часть земель,
чтобы раздать их в поместья своим людям. Мартелл покончил дело своих
предшественников, и сын его Пепин спокойно свел с престола Меровинга и сам
сел на его место.
Разумеется, религиозное освящение, данное новой династии церковью,
старшим римским архиереем или папою, имело свое значение, но нельзя
думать, чтобы дело не обошлось и без этого освящения: все было
приготовлено к событию; Пепин получил новое значение, новый титул
благодаря преимущественно отцовской деятельности, уничтожившей всякое
сопротивление окончательному возвышению Карловингской фамилии.
Приготовленные Карлом Мартеллом средства Пепин передал сыну своему
Карлу Великому, которого важное значение состоит в том, что он соединил
судьбу трех главных западноевропейских континентальных стран, судьбу
Италии, Галлии и Германии. Мы видим, что северо-восточная часть Галлии
представляла украйну римско-христианского мира, хранившего остатки древней
языческой цивилизации и начатки новой, христианской. Далее, на востоке был
мир варваров, варваров, способных по своей природе к принятию цивилизации,
германцев, и варваров если не совершенно неспособных, то крайне тугих к ее
принятию, степных варваров, обыкновенно знаменующих свою деятельность в
истории отрицательно, чрез опустошение, разрушение: такими были в
описанное время авары.
Следовательно, здесь, на границе двух миров, мы должны ожидать тех
явлений, какие обыкновенно происходят на украйнах между цивилизованными и
варварскими народами: постоянную борьбу между ними. Если цивилизованный
народ слабеет в силу каких-нибудь внутренних причин, то варвары берут
верх, усиливают свои нападения, даже покоряют цивилизованный народ и,
смотря по своей способности, или основывают новое государство и новое
общество, или довольствуются только внешним подчинением, данью. Если же
усиливается цивилизованное государство, то оно теснит варваров, с которыми
мирное сожительство невозможно, покоряет их и подчиняет цивилизации с
большим или меньшим успехом, смотря по способности варваров в принятии
цивилизации. Таково было отношение Рима к галлам.
Когда Рим, пользуясь последними своими силами, покорил Галлию и
романизовал ее, то эта провинция явилась украйною римского цивилизованного
мира относительно варварского мира германцев. Борьба между этими мирами
началась немедленно, и так как Римская империя постоянно ослабевала, то
варвары взяли верх, наводнили Галлию и утвердились в ней. Образование в
этой богатой стране нового владения воинственными вождями варваров и, с
другой стороны, указанное выше истощение Германии дает Галлии перевес над
последнею; ближайшие народы ее должны признавать свою зависимость от
франкских вождей, владетелей Галлии.
Разумеется, тут не могло быть прочности отношений: при первом удобном
случае, при первой усобице между франками германские князья свергали с
себя зависимость и начинали действовать враждебно против франков. Среди
этих германских народов мы встречаем уже знакомое нам явление: как в
Таллии времен Цезаря те народны были суровее, энергичнее и крепче, которые
были подальше от римских владений, меньше были тронуты цивилизацией, так и
в Германии описываемого времени самыми суровыми из племен были те, которые
были подальше от галло-франкской границы; самыми суровыми, энергичными и
крепкими между германцами были саксонцы.
Среди саксонцев франки должны были встретить самое упорное
сопротивление, и время страшной, окончательной борьбы приближалось: силы
франков сосредоточились благодаря австразийским вождям, преимущественно
Карлу Мартеллу. Средства постоянного, упорного наступления на Германию,
варварскую, разделенную и потому слабую, приготовились, но нападение на
Германию шло с двух сторон:
кроме франкских вождей постоянно упорное наступательное движение на
Германию видим со стороны христианских проповедников. Заодно с Карлом
Мартеллом действует знаменитый проповедник Винфрид, или Бонифаций, но идет
далее вождя франков.
В дремучих лесах, в заповедных языческих святилищах является безоружный
богатырь, и свирепые варвары боязливо сторонятся перед ним; в его словах
страшная сила, он проповедует Бога, который сильнее их богов; по его
мановению подсекаются, падают священные деревья, и ни один бог не приходил
отметить за свою обиду. В пустынных местах, где до сих пор жили только
дикие звери, слышится звук колокола: там стоит деревянная церковь, около
которой живут монахи. Скоро к этим местам пролагается дорога отовсюду, а
куда идет много народа, там и начинает постоянно жить много народа, и под
сенью монастыря растет город. Но завоевания христианских проповедников
подвергались иногда горькой участи: варвары, оскорбленные вторжением чужих
людей, чужой веры, собираются, истребляют церкви, монастыри, убивают,
выгоняют проповедников.
На место убитых и прогнанных являются другие, но, желая обезопасить
начатки христианства, дать ему пустить корни, они ищут покровительства
светской силы, и вождь франков - их надежный покровитель, верный союзник,
ибо у них одно общее дело. "Если бы не страх пред герцогом Австразийским,-
говорили миссионеры,- то нам нельзя было бы ни устанавливать город, ни
защищать духовенство". Помощь была взаимная, и тот же Бонифаций помазывает
на царство, провозглашает королем Пепина, сына своего союзника и
покровителя Карла Мартелла.
Пепин получил венец королевский; Бонифаций жаждал и получил венец
мученический:
семидесятилетний старик оставил свою Майнцскую епископию, пошел
проповедовать христианство между фризами и был убит ими. Пепин опустошил
за это земли фризов, но сын его Карл поставил задачею своей деятельности,
чтобы вперед в Германии не убивали проповедников христианства.
В исполнении этой задачи и состоит историческое значение Карла Великого.
Он уничтожил черту, которая до него отделяла Германию от
римско-христианских стран - Италии и Галлии, сделал Германию также
христианскою и доступною к принятию начатков цивилизации; дал Германии
единство, во сколько она была способна к нему; ввел ее в общую жизнь с
Италией и Галлией; расширил историческую европейскую сцену, перенесши
место борьбы с варварским миром из Галлии (из северо-восточной части
преимущественно) в Германию, сделал последнюю украйною европейского
христианского мира. Но что Цезарь сделал с Галлией, то Карл Великий сделал
с Германией, и понятно, что приемы Карла в войне с германцами очень сходны
с приемами Цезаря в войне с галлами.
Состояние германцев при Карле было одинаково с состоянием галлов при
Цезаре, как вообще с состоянием всех варварских племен, разделенных и
потому слабых в борьбе с народом, обладающим известною степенью
цивилизации. Цивилизация дает широту и ясность взгляда, уменье
сосредоточивать силы; у варваров достает силы несколько раз подниматься
против завоевателей благодаря случайным воинским обстоятельствам, особенно
благодаря личности какого-нибудь отдельного человека, вождя. Но эти
восстания не возвращают свободы, ибо внутренней, органической народной и
государственной связи нет; такие же черты представляет нам последующая
борьба западных славян с Карлом и его германскими преемниками и борьба
пруссов с тевтонскими рыцарями.
Но если борьба германцев (преимущественно саксонцев) с Карлом Великим
представляет поразительное сходство с борьбою галлов против Юлия Цезаря,
если, по-видимому, она и кончилась одинаковым образом, если Карл завоевал
Германию и подчинил ее господствовавшему в Галлии порядку, как Цезарь
завоевал Галлию и подчинил ее римским началам, то в последствиях обоих
явлений обнаруживается большое различие. При завоевании Галлии Цезарем
движение шло еще из крепкого государственного тела, из страны, легко
задавившей богатством своей цивилизации варварскую Галлию, не дававшей
развиться в ней самостоятельности политической и нравственной, но другое
было в отношениях между Галлией и Германией во времена Карла Великого.
Во-первых, движение шло из страны внутренне далеко не сильной, из
государства далеко еще не сложившегося, из государства, которое само
переживало болезненное состояние рождения; во-вторых, цивилизация в Галлии
была слаба, нисколько еще не сложилась, не определилась. Остатки римской
цивилизации боролись с германским варварством и заглушались им; еще не
образовался язык. В деле подчинения Германии сильным, могущественным
средством в руках галло-франкских вождей было христианство, но
христианство по своему существу, по всеобщности своей не заключало в себе
условий подчинения, поглощения одной национальности другою; церковные же
отношения, о которых будет речь впереди, связывали Германию с Италией, а
не с Галлией.
Но если Галлия была слаба в политическом и духовном отношениях, не
имела средств держать Германию в подчинении себе, то Германия в то же
время приобретала силу: она приобретала христианство и начатки
цивилизации, приобретала единство религиозное и сознание о единстве
политическом, выражавшееся в стремлении иметь одного короля. Благодаря
этим обстоятельствам Германии не только легко было приобрести
самостоятельность, но и важное значение, значение украйны христианского
цивилизованного мира, переняв роль, которая до сих пор принадлежала
Галлии, - роль, как известно, благодарную, ибо она поддерживает народные
силы постоянною борьбою и опасностью.
Если эта роль дала в Галлии первенство ее северовосточной части,
Австразии, то она же давала теперь преимущество Германии перед Галлией и
была причиною, что германский король удержал за собою первенство по
титулу, удержал за собою императорское достоинство. Но с другой стороны; и
Германия, ставши настолько сильною, чтобы удержать самостоятельность и
приобрести первенство положения, была, однако, как государство
новорожденное, неустановившееся, заключавшее в себе много борющихся друг с
другом элементов, так слаба, что не могла подчинить себе Галлии, и та
спокойно могла переживать внутренние процессы своего государственного
образования, ставши Францией.
Таким образом, в начале западноевропейской истории мы видим на
континенте две главные страны, которые обе настолько сильны, чтобы
сохранить свою самостоятельность, и настолько слабы, чтобы посягнуть на
самостоятельность друг друга, и это равенство положения двух главных стран
Западной Европы, не исключая их постоянного и сильного соперничества и
борьбы, носило, однако, в зародыше будущую политическую систему Европы, ее
политическое равновесие.
Политическая связь Галлии и Германии могла продержаться только при
Карле Великом благодаря личным качествам этого государя и тому, что Карл
действительно воспользовался преимуществом положения франкского владения в
Галлии, чтобы подчинить Германию христианству и цивилизации. Но как скоро
это дело было совершено, то Германия получила такие силы, которые
уравнивали ее положение с положением Галлии, что делало подчинение этих
стран друг другу невозможным, условливало их раздельную, самостоятельную
жизнь, тем более что знаменитый исторический деятель со своею династией,
принадлежа Галлии как владетель, не принадлежал ее национальности, которая
еще не выработалась, он принадлежал собственно германской национальности,
хотя несовершенно, принадлежа также миру римско-христианскому и
цивилизованному.
Эта принадлежность двум мирам, двум странам и делала Карла способным
сыграть ту посредствующую между ними роль, которой он знаменит в истории,
но при этом для каждого ясно, что Карл Великий есть собственно деятель
германской истории и начальный ее деятель; он был то же для Германии, что
Кловис для Франко-Галлии или последующей Франции. Франко-Галлия от
деятельности Карла не получила ничего; она потеряла только вследствие ее
значение украйны цивилизованного мира, ибо это значение благодаря Карлу
перешло к Германии, но Германия получила от деятельности Карла все.
Кроме Галлии и Германии деятельность Карла Великого обняла также и
Италию; но здесь эта деятельность должна была подчиниться условиям, в
которых жила Италия, которые она вынесла из прежней своей истории. Здесь
римская старина была сильнее, чем где-либо; здесь был Вечный Город со
своим притязанием на всемирное главенство, со своим соперничеством
относительно Византии, которая предъявляла то же притязание, со своею
извечною борьбою против варварских вождей, хотевших владеть Римом так, как
владели другими городами Италии; со своею формою быта, как она
образовалась во время религиозного переворота, когда епископ города
получил первенствующее значение, а епископ Рима был верен притязаниям
своего города и потому считал себя главою всех других епископов.
Карл явился в Италию как верный слуга Рима: он освободил его и от
лонгобардов, и от византийского императора и за это был выкрикнут в Риме
императором.
При подчинении варваров римской цивилизации, при господстве римских
представлений и форм могущественный обладатель Галлии, Германии и Италии
получил и высший титул императора, тогда как предки его назывались только
римскими патрициями.
Раз этот высший титул был передан сильнейшему из владетелей Западной
Европы, то он и остался между ними. Италия и Рим оставались при этом в том
положении, какое началось для них в последнее время империи, когда
императоры покинули Рим для Равенны; теперь императоры жили еще дальше
Равенны, за Альпами, и потому Рим имел еще более свободы определять свои
отношения по новым историческим условиям.
При этом главное явление прежнее - борьба за независимость против
слишком сильных владельцев, стремившихся подчинить Италию, Рим, своему
влиянию, своей власти. Борьба происходила и теперь под знаменем Рима, но
знамя по условиям времени имело другой вид: Рим развил особенную власть,
власть папскую, имевшую притязания на всемирное владычество, но тот же Рим
сохранил из своей старины другую власть, тесно, необходимо с ним связанную
в мысли народов, власть римского императора, и две эти власти должны были
вступить в борьбу, имевшую важное значение для жизни всей Западной Европы.
Поэтому восстановление титула римского императора для одного из
государей новых западноевропейских владений имело важное значение для
последующей истории, но в начале этого восстановления, при Карле Великом,
разумеется, никто не мот предугадать всех последствий. Рим признал
императором сильного владельца, жившего в Ахене, как признавал
императорами государей, живших в Равенне или Константинополе.
На очереди было явление, к которому уже давно привыкли: после сильного
человека, сосредоточившего в своих руках большое количество земель,
владения его распадались, ибо между ними не выработалась крепкая
внутренняя, органическая связь, которая бы поддержала единство и порядок и
при отсутствии силы в правителе. Династическое начало вместо помощи
единству действовало против него разрушительно, ибо родовое начало не
знало никаких сделок с государственным.
За всеми сыновьями признавалось право наследовать в отцовских
владениях, и только силе, жестокости и властолюбию предоставлялось
возобновлять нарушенное единство, когда сильнейшие владельцы отделывались
от младших братьев и племянников, убивая их, ослепляя, заключая в
монастыри.
Все зависело от случайности: будь преемник Карла похож на него, то
единство сохранилось бы в его царствование; но так как сын Карла вовсе не
был похож на отца, то единство Карповых владений рушилось; но дела Карла
остались - основание новой Германии и приведение ее в связь с Италией;
после него налицо было три страны, от взаимодействия которых зависела
последующая судьба Западной Европы: Галлия, превращавшаяся во Францию, и
Германия, одна подле другой с равными силами, третья - Италия, заменяющая
недостаток политического влияния нравственным влиянием, приносящая в это
народное взаимодействие особую силу.
Теперь посмотрим, что было сделано при Карле Великом и владетелях из
его рода относительно внутреннего строя. Деятельность Карла носит тот же
характер, как и деятельность наиболее энергичных его предшественников:
он старался задержать установление того порядка вещей, который был
необходим по тогдашним условиям новорожденных государств Западной Европы,
именно закладничества, или так называемого феодализма.
Мы видели, что варвары наследовали от империи самое жалкое состояние
экономического быта: город упал, жители его, не могшие удовлетворить
требованиям казны, бежали, мелкие землевладельцы закладывались за богатых,
отдавали им свои земли, на которых оставались уже в виде временных
владельцев, что, по выражению современников, было первым шагом к рабству.
Подданные империи желали, говорят современники, владычества варваров; их
желание исполнилось; но могли ли они выиграть что-нибудь чрез эту перемену?
Основные отношения остались прежние. Новые варварские короли роздали
своим сподвижникам земли в поместья и вотчины, разослали своих
сподвижников правителями областей; по-прежнему слабые и бедные явились
беспомощными пред сильными и богатыми; по-прежнему для получения защиты от
них они должны были за них закладываться. Единственное временное
облегчение происходило, когда сильный правитель, какое бы название он ни
носил, начинал преследовать других сильных, преследовать людей, которые
хотели усилиться около себя, набрать себе всякими средствами побольше
земель, полученные от короля поместья превратить в вотчины, управление
областями сделать наследственным для себя.
Истребление таких тиранов, как они называются в источниках, разумеется,
должно было давать временное облегчение угнетенным, но только временное,
ибо сильный правитель, истребивший опасных для его власти тиранов,
раздавал их земли и должности преданным себе людям, своим антрустионам,
которые опять пользовались своею силою и властью, чтобы обогащаться,
усиливаться на счет слабых, приводить последних в зависимость от себя.
Внук Мартелла Карл Великий, император Римский, имел много побуждений
водворить правду в своих владениях, защитить слабых от сильных,
воспрепятствовать исчезновению свободных землевладельцев, переходу их в
закладники или захребетники за частных людей. Но какие были у него для
этого средства, соответствующие собственному его представлению о своем
характере и представлению подчиненного населения?
Представитель верховной власти был прежде всего для народа судья
праведный, защитник от насилий. Епископ говорил новому королю: "Мы просили
у Бога государя, который бы управлял нами по правде, управлял каждым по
его месту и званию, - государя, который был бы нам покровом и защитою". В
своих просьбах народ говорил королю: "Если хочешь, чтоб мы были тебе
верны, дай силу законам".
"Я буду судить по правде,- говорил король,- если вы будете послушны".
Мы хорошо знакомы с этим общим для народов представлением: "Поищем себе
князя, иже бы володел нами и судил по праву". Как же могла доходить к
народу королевская правда и прежде всего как могли доходить до ушей
королевских известия о неправдах, жалобы на них? Чем обширнее было
новорожденное государство, тем, разумеется, было больше препятствий этому.
Известная часть народонаселения, именно военная, свободные
землевладельцы-вотчинники должны были собираться весною (сначала
собирались в марте, а потом в мае месяце) на военный сбор, или смотр. Но
как обыкновенно бывает в государствах новорожденных, неразвитых, один и
тот же орган служит для разных отправлений, одно учреждение должно
удовлетворять разным потребностям, и потому майские военные сборы, или
смотры, являлись сеймом, на котором король совещался с вельможами и
знатным духовенством о строе земском и церковном, составлялись
постановления, которые тут же объявлялись и утверждались одобрительными
криками собрания; на сейме решались и важнейшие дела судные.
Пока каждый свободный человек мог являться на сейм, до тех пор он мог
на нем представлять свои интересы и сдерживать сильных.
Но свободные люди, мелкие землевладельцы-собственники недолго сохраняли
возможность являться на сеймы. Обширность франкских владений делала эти
путешествия затруднительными и тяжкими; поселение воинов на земельных
участках необходимо производило перемену в их характере, ослабляло
воинственность, охоту к движению, выдвигало на первый план другие
интересы, хозяйственные; отсюда естественное стремление отбывать от
походов и сеймов.
Отдаленные походы Карла Великого не могли не иметь вредного влияния на
мелких свободных землевладельцев: во-первых, они должны были истреблять
значительное их число, вследствие чего в вотчинах оставались вдовы и
сироты, которых легче было притеснять насильникам; во-вторых, отдаленность
похода ужасала опасностями и разорени-ями вследствие покинутия хозяйств;
по первой же причине уменьшилось и число свободных людей на сеймах:
интересы их оставались без защиты, а между тем стремление их отбывать от
военной службы, отговорки давали возможность областным правителям обвинять
их в непослушании, говорить, что с ними нельзя ничего сделать иначе как
силою, захватом их домов.
Чтобы избежать военной службы, мелкие землевладельцы стали
закладываться за монастыри и за богатых светских землевладельцев. Но у
правителей областных были еще средства заставлять мелких землевладельцев
закладываться за себя; свободные люди несли тяжкие повинности: у них
останавливались королевские гонцы, кормились на их счет и брали подводы
даром. Кроме того, свободные же люди должны были содержать в исправности
дороги и мосты; областные правители заставляли их работать на себя, и для
избежания всех этих тягостей свободные люди закладывались, тем более что
управы против насильников получить было трудно.
Сначала свободное население небольших округов или сотен должно было
являться в назначенные сроки, через неделю или две, на место, назначенное
для суда, но во время частых и далеких походов, во время отсутствия
областных правителей, которые были вместе и судьями, во время отсутствия
свободных людей, способных носить оружие, такое соблюдение сроков и
полноты суда было невозможно, особенно когда число свободных людей
становилось все меньше и меньше вследствие закладничества.
После, при Карле Великом, надобно было ограничить число свободных
людей, собиравшихся на суд; вместо всех должны были являться так
называемые scabini, соответствующие нашим лучшим людям, ибо один указ или
капитулярий говорит о них как о "лучших людях, каких только можно найти,
таких, которые Бога боятся, справедливы, кротки и добры". Скабины
избирались государевыми посланцами при содействии областных правителей и
народа из среды свободных людей.
Но подобные меры только указывали на уменьшение числа свободных людей и
никак не могли усилить их благосостояние и дать им средства удерживаться
от закладничества. Карл очень хорошо понимал, как важно было для его
значения и власти сохранение свободных людей, которые давали ему
независимые средства вести внешние войны и внутри держать в повиновении
сильных людей; очень хорошо понимал, что с переходом вольных людей в
захребетники к богатым землевладельцам он или по крайней мере его
преемники очутятся в руках последних.
Карл давал предписание за предписанием в пользу свободных людей, но
предписания мало помогали в новорожденном обществе, которое по своей
слабости, по своему хаотическому состоянию не могло помогать власти, и
действие власти ослаблялось самим Карлом, который, расширив пределы своих
владений и своей деятельности, тем самым отнимал у себя средства прямо и
сильно действовать в пределах прежних своих владений.
У Карла оставалось одно средство - личное посредственное действие,
посылка доверенных людей для наблюдения за исполнением предписаний, и Карл
схватился за это средство как наиболее действительное и употреблял его в
обширных размерах, так что ему приписывается учреждение "государевых
посланцов"
(missi dominici), хотя оно употреблялось и прежде него.
При Карле же это учреждение получило постоянство и правильное
определение; установлено было десять округов (missatica), из которых
каждый объезжали два лица - светское и духовное; каждый округ заключал в
себе шесть графств и четыре епископства. Разъезды государевых посланцов
увеличили еще тягости, лежавшие на областных жителях, которые должны были
содержать их на свой счет и давать подводы; содержание доставлялось
натурою: 40 хлебов, два поросенка, барашек, четыре цыпленка, двадцать яиц
и т. д. Брать деньги было строго запрещено.
Прибывши в назначенный округ, посланец собирал всех свободных франков и
объявлял им о цели своего приезда; не будучи в состоянии обозреть лично
все местности округа, missus (посланец (лат.).- Примеч. ред.) избирал
лучших, самых верных людей и рассылал их повсюду для наблюдений. Предметом
надзора посланной были: правосудие, общее управление, взимание податей,
взимание штрафа, который назывался heriban, платимый теми, которые не
являлись на воинский сбор (были в нетях, по старому русскому выражению).
Посланец осведомлялся, кто из людей, приставленных к разным делам, хорошо
исполнял свою должность, чтобы донести о них государю; сам сменял дурных,
но главного областного правителя, или графа, сменить не мог, а доносил
только государю.
Когда какой-нибудь сильный человек, светский или духовный, отказывался
исполнить приказание посланца, то последний оставался со всею свитою жить
в его владениях, то есть кормился на его счет, до тех пор, пока непокорный
смирялся. Этот обычай замечателен, во-первых, потому, что показывает, как
тяжело было содержать посланца; во-вторых, что было общего у средневековых
народов и считалось самым естественным наказанием для ослушников; в
русской летописи в рассказе о белозерских волхвах говорится: "В это время
пришел от князя Святослава Ян, сын Вышатин; вошедши в город к белозер-цам,
Ян сказал им: "Если не перехватаете этих волхвов, то целое лето не уйду от
вас". Белозерцы привели к нему волхвов.
И знаменитое установление государевых посланцов не могло остановить
усиления закладничества. Чтобы эта мера была успешна, надобно было, чтобы
все missi dominici были достойны королевского доверия, чтобы кроме
честности имели много ума, проницательности, ловкости для усмотрения
злоупотреблений и их прекращения, но этим условиям удовлетворить было не
легко. Впрочем, оставя в стороне злоупотребления правителей, всякого рода
отягощения, которыми сильные заставляли слабых закладываться за себя, мы
должны остановиться на одном побуждении к закладничеству, которое одно
имело большую силу и против которого missi dominici при всей
добросовестности не могли ничего сделать: это побуждение было избывание
военной службы, дальних походов.
Как только воин, дружинник, делался землевладельцем, хозяином, то он
терял военный характер; поход, особенно отдаленный, был ему в страшную,
нестерпимую тягость, и, чтобы избавиться от него, он закладывался за
ближайшего крупного землевладельца, выговаривая себе большие льготы именно
относительно военной повинности. "Эти люди были свободны, но так как они
не могли выносить воинской повинности, то отдали свои земли (заложились)",
- говорят источники.
Таким образом, закладничество или феодализм, знаменует время усаживания
народов в известных странах, прекращение воинственных движений, которыми
знаменуется предшествующее время, время движения дружин, переселения
народов.
Воины, получившие земли, припадают к ним, не хотят с ними разлучаться,
вступают в частный союз, в зависимость, лишь бы не отлучаться от своих
земель, по крайней мере надолго. Здесь обнаружилась необходимая реакция
предшествовавшему направлению наступательному; здесь обнаружилось
стремление стать крепко, удержаться, сохранить приобретенное. Страна
покрылась замками, и все землевладельцы уцепились, так сказать, друг за
друга для защиты.
Карл Великий был последний завоеватель.
Германское движение кончилось его походами, и кончилось обратным путем:
вождь франков, сначала называвшийся римским патрицием, потом
императором, двигался с запада на восток и подчинил себе Германию из
Галлии. Морские движения норманнов, начавшиеся с этого времени, уже
показывают, что на сухом пути движение германского племени закончилось,
что на сухом пути ему нет больше места, что здесь великое переселение
народов завершилось, сделав свое дело; излишку северного народонаселения,
беспокойным силам, богатырству оставалась одна морская дорога, завоевание
островов и кое-каких оконечностей западной части континента.
Великое переселение народов завершилось, сделав свое дело, давши
Западной Европе новые, свежие силы в новом, свежем слое народонаселения,
принадлежавшего также к любимому историей племени арийскому, способному
перенять древнюю греко-римскую цивилизацию и при ее помощи создать новую.
При ее помощи!
Давно уже историческая наука трудится над определением степени этой
помощи и встречает, как обыкновенно случается, препятствия в своем деле от
ложного понимания патриотизма, вследствие которого, с одной стороны,
преувеличивается доля участия новых народов в построении нового общества,
с другой - преувеличивается дело участия римского, то есть олатыненного,
народонаселения; выставляют в новых народах их варварство, страсть к
разрушению, бедствия, которые они причинили цивилизации.
Но дело в том, что если бы цивилизация римского мира была сильна, если
бы она давала обладающему ею народу нравственные и материальные средства,
то отношения были бы иные: не варвары покорили бы римские области, а Рим
покорил бы себе германцев, как покорил галлов, и заставил бы их совершенно
подчиниться своей национальности, олатынил бы их. Таковы бывают всегда
следствия столкновения сильных, цивилизованных народов с варварами; если
же встречаем обратное явление, то есть что варвары покоряют цивилизованный
народ, то это значит, что последний одряхлел, вследствие чего пала и его
цивилизация.
Такой упадок цивилизации и представляет нам описываемое время, время
разложения Римской империи; одряхлевший римский элемент и его цивилизация
были слишком слабы и потому не могли подчинить себе варваров, олатынить
их, и этим самым варварам была дана возможность начать жить своею жизнью,
хотя и при новых условиях. Их национальность не была задавлена чужою,
римскою цивилизацией, но отчасти только подчинилась ее влиянию, и
подчинение это имело свои степени, что обнаружилось на языке, этом
показателе народности:
и в прежних римских областях варвары не приняли вполне латинского
языка, но изменили его, образовали особые языки из смешения латинского с
германским, а за Репном, вне прежних областей римских, германский язык
сохранился свободным от латинского влияния.
При столкновении с Римом новые народы встретили одну действительную
силу и безусловно покорились ей: эта сила была сила новой религии,
христианства; остаток нравственных сил древнего общества весь ушел сюда;
новые народы также выставили на служение новой религии лучшие свои силы, и
началась новая сильная жизнь преимущественно под влиянием нового начала;
под покровом этого сильного начала нашла себе убежище и слабая цивилизация
древнего мира.
Древнее государственное устройство и древний экономический быт
оказались несостоятельными, не могли служить непосредственному образованию
прочных государственных тел. Самыми сильными внутренними и внешними
средствами исторические деятели не могли тут ничего сделать, и государство
Карла Великого, знаменитого восстановителя Римской империи, представляло
внутри хаос, разложение общества, безнаказанность силы за насилие: "Власть
лежала тяжелым гнетом на слабых; разбойники безнаказанно совершали свои
грабительства; мстители беззаконий являлись сообщниками преступлений"
(Алкуин).
Если так было при Карле Великом, то легко понять, что стало после него,
когда личное ничтожество и междоусобные войны еще более ослабили власть
его преемников. Частный союз, частные сделки между слабыми и сильными
явились единственным средством спасения. Государство должно было
отказаться от борьбы против частного союза, должно было отказаться от
своих претензий, и Мерзенский эдикт 847 года провозглашает: - "Всякий
свободный человек может избирать себе господина".

Ваш комментарий о книге
Обратно в раздел история












 





Наверх

sitemap:
Все права на книги принадлежат их авторам. Если Вы автор той или иной книги и не желаете, чтобы книга была опубликована на этом сайте, сообщите нам.