Библиотека

Теология

Конфессии

Иностранные языки

Другие проекты







Комментарии (1)
Все книги автора: Янси Ф. (4)
Да благословит вас Христос!

Филипп Янси. Что удивительного в благодати

(ЧАСТЬ 1;   ЧАСТЬ 2;  ЧАСТЬ 3;  ЧАСТЬ 4;  ЧАСТЬ 5;  ЧАСТЬ 6;)
 

Автор выражает свою признательность

Чтение списка имен в чьих-либо благодарственных страницах напоминает мне речи, которые произносятся на церемонии вручения Оскара, когда актеры благодарят всех, начиная от своих нянечек в детском саду и заканчивая тре­ьесортными преподавателями фортепьяно.

Вообще-то, я тоже благодарен своему третьесортному преподавателю фортепьяно, но считаю, что, когда я пишу книгу, то существуют люди, влияние которых является не роскошью, а необходимостью. Первый черновик этой книги и последний на удивление отличаются друг от друга, в основном благодаря помощи следующих людей - Дуга Фрэнка, Харольда Фиккета, Тима Стэффорда, Скотта Хоузи и Хола Найта. Я попросил их о помощи, поскольку они сами кое-что знают о том, как пишутся книги, и также знают кое-что и о благодати, и их ответы на мою просьбу доказали это. Я у них в долгу.

Мои коллеги из журнала «Христианство сегодня», особенно Гарольд Майра, помогли мне с не­сколькими очень тонкими темами в моей рукописи.

Один бедняга, Джон Слоан, вложил деньги в издание моих рукописей, и, в результате, с ним я советовался не только по поводу первого черновика, но и по поводу всех последовавших за ним. Издатели делают свое дело незаметно, но тонкие замечания Джона очевидны для меня, когда я читаю конечный вариант.

Спасибо также и Бобу Хадсону из издательства «Zondervan», который сделал последнюю редакторскую правку.

Чувство благодарности полностью уместно, поскольку моей темой является благодать. Когда я думаю обо всех этих моих друзьях, я одновременно чувствую себя обогащенным и не заслуживаю­щим такой дружбы.

Если уж об этом зашла речь, я должен также поблагодарить апостола Павла, который в своем изумительном Послании к Римлянам научил меня всему, что я знаю о благодати, и подал мне идею всей этой книги. Я описываю неблагодать, пытаясь понять благодать, развиваю темы, которые появляются во время этого процесса понимания, и дискутирую на тему, как благодать существует в этом холодном, бесчувственном мире — точно также развивается мысль в Послании к Римлянам. Хотя истории, описанные в этой книге, основаны на реальных фактах, в некоторых случаях я изменил имена и названия тех мест, где эти события происходили, чтобы сохранить конфиденциальность.

Глава 1

Последнее настоящее слово



Я не зная ничего,

чего бы ни знал каждый –

когда благодать танцует,

я должен присоединиться к танцу.

У. Х. Оден



Последнее настоящее слово

В своей книге «Иисус, которого я не знал» я рассказал одну историю, правдивую историю, которая еще долго после этого преследовала меня. Мне рассказал ее один мой знакомый, который работает в Чикаго с людьми, оказавшимися за бортом общества. Как-то раз ко мне пришла проститутка, находившаяся в отчаянном положении. Бездомная, больная, она даже не могла купить еды для своей двухлетней дочери. Рыдая, она рассказала мне, что продавала свою — двухлетнюю! — дочь мужчинам, занимающимся извращенным сексом. За час она могла заработать на дочери больше, чем своим собственным телом за ночь. По ее словам, она вынуждена была делать это, чтобы иметь возможность употреблять наркотики. Мое сердце с трудом могло вынести эту омерзительную историю. Однако закон накладывал на меня обязательства, и я должен был сообщать о жестоком обращении с детьми. Я не знал, что сказать этой женщине. Наконец, я спросил ее, не думала ли она обратиться за помощью в церковь. Я никогда не забуду выражение абсолютно наивного потрясения на ее лице. «Церковь! — воскликнула она. — Что бы это дало мне? Я и так считала себя порочной женщиной. Они бы только заставили меня мучиться еще больше».

Больше всего в истории моего друга меня поразило, что женщины вроде этой проститутки шли к Иисусу, а не бежали от него. Чем хуже думали они о себе, тем скорее видели в Иисусе спасение. Неужели церковь утратила этот дар? Очевидно, те бедняги, которые следовали за Иисусом, когда он жил на земле, больше не чувствуют себя желанными гостями среди его последователей. Что же произошло? Чем больше я размышлял над этим вопросом, тем больше меня влекло одно ключевое слово.

Будучи писателем, я играю словами дни напролет. Я забавляюсь ими, прислушиваюсь к их оттенкам, раскалываю их, как орехи, и пытаюсь набить их своими мыслями. Я понял, что эти слова могут портиться с годами, как старое мясо. Их значения становятся несвежими. Возьмем, например, слово «милость». Когда переводчики короля Якова искали слово, которое бы выразило высшую форму любви, они остановились на слове «милость».

Сегодня же мы слышим насмешливое: «Не нужна мне ваша милость». Возможно, я все время возвращаюсь к слову благодать, поскольку это важное теологическое понятие, которое еще не истрепалось. Я называю его «последним настоящим словом», поскольку в английском языке это слово при любом употреблении, которое приходит мне в голову, сохраняет часть своего первоначального великолепия. Подобно огромному водоносному пласту, это слово лежит в основе нашей гордой цивилизации, напоминая нам, что добро совершается не нашими собственными усилиями, а скорее милостью, благодатью Божией. Даже сейчас, вопреки нашему стремлению к мирскому, наши корни все еще тянутся к этому слову. Послушай­те, как мы употребляем его.

Многие воздают благодарность (англ, say grace) Богу в своих молитвах перед едой, признавая, что их насущный хлеб — это дар Божий. Мы благодарны (англ, grateful) за сделанное нам добро, мы радуемся благим новостям (англ, gratify), нас поздравляют с успехом (англ, congratulate), мы любезны (англ, gracious), принимая в гостях друзей. Если нам нравится обслуживание, мы оставляем чаевые (англ, gratuity). В каждом из этих слов я слышу сладость детского удовольствия от незаслуженного.

Сочинитель музыки может включить в партитуру форшлаг (англ, grace notes). Эти ноты, хотя и не являются существенными для мелодии, — они необязательны (англ, gratuitous) — все же добавляют штрих, без которого произведение не звучит. Когда я сажусь за фортепьянную сонату Бетховена или Шуберта, я несколько раз играю ее без форшлага. Соната увлекает, но она чудесным образом преображается, когда я могу доба­вить форшлаг, который оживляет произведение, как острая приправа.

В Англии это слово часто используется в его прямом богословском значении. Британцы обращаются к членам королевской семьи: «Ваша ми­лость» (англ. «Your grace»). Студенты Оксфорда и Кембриджа могут «получить разрешение на соискание ученой степени» (англ, «receive grace»), осво­бождающее их от некоторых аспектов университетской программы. Парламент издает «Указ о помиловании» (англ, «act of grace») преступника.

Нью-йоркские издатели, говоря о политике льгот (англ, gracing), также подразумевают богословское значение слова. Если я подписываюсь на двенадцать номеров журнала, то получаю несколько особых приложений даже тогда, когда срок моей подписки уже истек. Это «бесплатные приложения» (англ, grace issues), которые приходят без дополнительной оплаты (англ, gratis), чтобы со­блазнить меня на новую подписку. Кредитные карты, агентства по прокату машин, ломбарды открывают для клиентов «льготный период» (англ, grace period).

Я также получаю информацию о слове из его антонимов. Газеты говорят о «ереси коммунизма» (англ, fall from grace) — фраза, которую также можно отнести к Джимми Сваггерту, Ричарду Никсону и О. Д. Симпсону. Мы оскорбляем человека, указывая на недостаток в нем благодати: «Вы не­благодарны!» — говорим мы. Или еще хуже: «Вы совершили неблаговидный поступок!» (англ. You are a disgrace]). В действительно жалком человеке нет «ничего святого» (англ, «saving grace»). Мой любимый случай использования корня слова «grace» — мелодичная фраза персона нон грата – лицо, оскорбившее правительство США каким-либо незаконным действием, официально объявляется «в немилости».

Многочисленные варианты употребления этого слова в английском языке убеждают меня, что «благодать» - действительно удивительное и вправду наше последнее настоящее слово. В нем отражается квинтэссенция Евангелия, как в капле воды отражается солнце. Мир жаждет благодати, даже не осознавая этого. Неудивительно, что гимн «О Благодать!» пробил дорогу в Горячую Десятку хи­тов через двести лет после его написания. Для общества, которое кажется плывущим по течению без швартовых, я не знаю лучшего места для того, чтобы бросить якорь веры.

Однако благодать, так же, как форшлаг в музыке, не терпит спешки. Берлинская Стена пала за одну ночь эйфории; негры в Южной Африке стоят в длинных многочисленных очередях только для того, чтобы впервые проголосовать; Ицхак Рабин и Ясир Арафат жмут друг другу руки в Розовом Саду. На мгновение нисходит благодать. Затем Восточная Европа невольно сталкивается с необходимостью долгой перестройки. Южная Африка пытается понять, как управлять страной. Арафат избегает пули, а Рабина она находит. Подобно гаснущей звезде, благодать рассеивается в последней вспышке бледного света и поглощается черной дырой не-благодати.

«Великие христианские революции, — сказал X. Ричард Нибур, — состоят не в открытии ново­го, до сих пор неизвестного. Они происходят, когда кто-нибудь основательно берется за то, что всегда было рядом». Странно, но я иногда ощущаю недостаток благодати в самой церкви, институте, который создан, по словам Павла, с целью провозглашать «Евангелие благодати Божией».

Писатель Стивен Браун отмечает, что ветеринар, осмотрев собаку, может много узнать о ее владельце, которого он никогда не встречал. Но что мир узнает о Боге, наблюдая за нами, его последователями на земле? Если посмотреть на слово «благодать» (по-гречески «харис»), то можно увидеть, что его корень происходит от глагола, означающего «я веселюсь, я радуюсь». Насколько мне известно, веселье и радость — это не те понятия, которые приходят в голову, когда люди думают о церкви. Они думают о святошах. Они думают о церкви как о месте, куда приходят после очищения, а не до него. Они думают о морали, а не о благодати. «Церковь! — сказала проститутка. — Что бы это дало мне? Я и так считала себя порочной женщиной. Они бы только заставили меня мучиться еще больше».

Такое отношение отчасти проистекает из не­правильного представления или предубеждения по­сторонних людей. Я посещал бесплатные столовые для нуждающихся, ночлежки и приюты, тюремные церкви, в которых служат щедрые на со­страдание добровольцы-христиане. И все же слова этой проститутки уязвляют, потому что она нашла слабое место церкви. Некоторые из нас, похоже, так озабочены тем, чтобы избежать ада, что забывают славить наш путь на небо. Другие, так обес­покоены проблемами современной культурной войны, что отрицают миссию церкви как гавани благодати в этом мире порока.

«Благодать повсюду», — сказал умирающий священник в романе Жоржа Бернаноса «Дневник сельского священника». Да, но как легко мы проходим мимо, глухие к ее гармонии.

Я учился в библейском колледже. Спустя годы, когда я сидел рядом с директором этой школы в аэроплане, он попросил меня дать оценку моему образованию. «Местами хорошо, местами не очень, — ответил я. — Я встретил там много благочестивых людей. Фактически, именно там состоялась моя встреча с Богом. Это невозможно переоценить. И все же, позднее, я понял, что за четыре года я почти ничего не узнал о благодати. Воз­можно, это самое важное слово в Библии, сердце Евангелия. Как я мог пройти мимо него?»

Я пересказал наш разговор на следующем молитвенном собрании. Я адресовал свои слова профессорско-преподавательскому составу, и тем самым оскорбил их. Судя по всему, меня больше не пригласят туда читать проповедь.

Одна добрая душа спросила у меня в письме, не исказил ли я смысл. Разве не говорил я, что мне как студенту не доставало восприимчивости, чтобы ощутить благодать, которая была повсюду вокруг меня? Поскольку я уважаю и люблю этого человека, я долго и мучительно размышлял над его вопросом. В конечном итоге, однако, я пришел к выводу, что в библейском колледже я познал не меньше «неблагодати», чем где-либо еще в моей жизни. Адвокат Дэвид Симендс подвел итог своей карьеры таким образом: «Много лет назад я пришел к выводу, что существует две основных причины большинства эмоциональных проблем евангелических христиан. Первая — не­способность понимать, воспринимать и переживать безмерную благодать и всепрощение Божие, вторая — неспособность передавать эту безмерную любовь, всепрощение и благодать другим людям. Мы читаем, слушаем, верим правильному богословию благодати Божией. Но живем иначе. Добрая весть Евангелия благодати не достигла уровня наших эмоций».

«Мир может почти все, что может церковь, и даже больше, — говорит Гордон МакДональд. — Вам не нужно быть христианином, чтобы строить дома, утолять голод или лечить болезни. Есть только одна вещь, на которую мир не способен. Он не может предложить людям благодать». Мак-Дональд затронул единственно важную функцию церкви. Куда еще идти миру в поисках благодати?

Итальянский романист Игнацио Силоне писал о революционере, которого преследует полиция, Что­бы спрятать его, товарищи переодели его в одеяния священника и отправили в уединенную деревню у подножия Альп. Об этом прошел слух, и вскоре длинная очередь крестьян, пришедших рассказать историю своих грехов и разбитых жизней, выстроилась у его дома. «Священник» протестовал и пытался прогнать их прочь, но безрезультатно. Ему ничего не оставалось, кроме как сидеть и слушать истории людей, жаждущих благодати.

Я чувствую, что это и есть та причина, по которой люди идут в церковь. Они изголодались по благодати. Книга «Воспитание фундаменталиста» рассказывает о встрече студентов миссионерской академии в Японии. «За одним или двумя исключениями, все оставили веру и вернулись назад, — сообщил один из студентов, — а тех из нас, кто вернулся назад, объединяло одно — мы все открыли благодать...»

Когда я теперь оглядываюсь на мою собственную жизнь, полную скитаний, окольных путей и тупиков, я вижу, что меня гнала вперед именно жажда благодати. Я покинул церковь на время, потому что находил там так мало благодати. Я вернулся, поскольку не нашел благодати больше нигде.

Сам я едва вкусил благодати, раздал меньше, чем получил, и никоим образом не «эксперт» по благодати. Это в действительности те причины, которые побуждают меня писать. Я хочу больше знать, больше понимать, познать больше благодати. Я не осмеливаюсь, а опасность этого очень реальна, писать недовольную книгу о благодати. Оговоримся сразу же, в самом начале книги, что я пишу как странник, только в рамках своего стремления к благодати.

Благодать не является легким предметом для писателя. Если обратиться к сказанному Е. Б. Уайтом о юморе, то благодать может быть расчленена, как лягушка, но она умрет в процессе, и внутренности обескуражат любое сознание, кроме чисто научного. Я только что прочитал статью на тринадцати страницах о благодати в «Новой католической энциклопедии», которая избавила меня от малейшего желания расчленять благодать и демонстрировать ее внутренности. Я не хочу, что­бы она умерла. По этой причине я буду больше полагаться на истории, нежели на силлогизмы.

В общем, я скорее буду рассказывать о благодати, чем объяснять ее.

Часть первая

Как сладок этот звук



Глава 2

Праздник Бабетты: рассказ



Карэн Бликсен, урожденная датчанка, вышла замуж за барона и провела годы с 1914 по 1931, управляя кофейной плантацией в Восточной Африке, являвшейся британской колонией (в своей книге «Из Африки» она рассказывает об этих годах). Разведясь с мужем, она вернулась обратно в Данию и начала писать по-английски под псевдонимом Исак Динесен. Один из ее рассказов, «Праздник Бабетты», вошел в анналы классики, после того как по нему в восьмидесятых годах был снят фильм.

Динесен переносит повествование в Норвегию, но датские кинематографисты выбрали в качестве места действия жалкую рыбацкую деревушку на датском побережье — селение с грязными улочками и лачугами с соломенными крышами. В этом угрюмом селении седобородый старейшина стоял во главе аскетической лютеранской секты.

Эта секта отвергала и те немногие земные удовольствия, которые могли представлять собой ис­кушение для крестьянина Нор Восбурга. Все ходили в черном. Скудная пища состояла из вареной трески и жидкой кашицы, приготовленной из разваренного в воде хлеба, слегка сдобренного пивом. В субботу члены этой группы встречались и пели песни вроде «Иерусалим, мой счастливый дом, бесконечно дорогое мне имя». Конечной целью был для них Новый Иерусалим, и с этой жизнью на земле можно было примириться только, как с возможностью попасть туда.

У старого священника, вдовца, было две девочки-подростка — Мартина, названная в честь Мар­тина Лютера, и Филиппа, названная в честь ученика Лютера Филиппа Меланхтона. Обычно крестьяне приходили в церковь уже только для того, чтобы посмотреть на двух девушек, чья красота сияла, несмотря на все усилия сестер скрыть ее.

На Мартину положил глаз молодой франтоватый кавалерийский офицер. Когда она оказала стойкое сопротивление его чарам — кто бы иначе заботился об ее престарелом отце? — он уехал и женился на одной из фрейлин королевы Софии.

Филиппа была не только красива, но и пела, как соловей. Когда она пела про Иерусалим, казалось, появлялись призрачные видения небесного града. И так случилось, что Филиппа познакомилась с одним из самых известных оперных певцов своего времени, французом Ачилем Папеном, который приезжал на побережье укреплять свое здоровье. Прогуливаясь по грязным улочкам прибрежного селения, Папен, к своему удивлению, услышал пение, достойное Гранд Оперы в Париже.

«Позвольте мне обучать вас, — убеждал он Фи­липпу, — и вся Франция будет у ваших ног. Члены королевской семьи будут добиваться встречи с вами, и вы будете ездить в экипаже обедать в великолепном «Cafe Anglais». Увлеченная этой идеей, она согласилась на несколько занятий, но только на несколько. Ее беспокоили песни о люб­ви, которые она пела, а волнение, которое она переживала, огорчало ее отца. Когда одна ария из оперы Дон Джованни закончилась тем, что она оказалась в объятиях Папена, а его губы прикоснулись к ее губам, у нее не осталось никаких сомнений, что этим новым удовольствиям должен быть положен конец. Ее отец написал записку, в которой он запрещал дочери впредь посещать занятия, и Ачиль Папен вернулся в Париж, безутешный, словно он неверно распорядился выигранным лотерейным билетом.

Прошло пятнадцать лет, и в селении многое изменилось. Сестры, которые стали теперь стары­ми девами, предприняли попытку продолжить миссию их покойного отца, но без его твердой руки секта раскололась. Братья начинали точить зуб друг на друга, как только дело касалось бизнеса.

Поползли слухи о какой-то длящейся уже тридцать лет любовной афере, в которой были замешаны двое из членов секты. Две пожилые леди не разговаривали друг с другом почти год. Но, не­смотря на это, секта все еще собиралась по субботам и пела старые гимны, но некоторые начинали вносить сумятицу, и музыка потеряла свою привлекательность. Несмотря на эти проблемы, дочери священника оставались неизменными в своей вере, организовывая службы и варя похлебку для беззубых стариков деревни.

Однажды ночью, слишком дождливой для того, чтобы у кого-то могло возникнуть желание прогуляться по грязным улочкам, сестры услышали тяжелый стук в дверь. Открыв ее, они подхватили на руки упавшую в обморок женщину. Они смогли привести ее в чувство ровно настолько, чтобы понять, что она не говорит по-датски. Незнакомка протянула им письмо от Ачиль Папена. Увидев на конверте его имя, Филиппа залилась румянцем, и ее рука дрожала, когда она читала это рекомендательное письмо. Женщину звали Бабетта. Ее муж и сын погибли во время гражданской войны во Франции. Ее жизнь была в опасности, у нее не было крова, и Папен пристроил ее на корабль в надежде, что это селение окажется милосердным. «Бабетта умеет готовить», — было написано в письме.

У сестер не было денег, чтобы платить Бабетте, и поначалу, когда они принимали девушку на работу, их мучили сомнения. Они не доверяли ее кулинарным способностям. Разве французы не едят лошадей и лягушек? Но жестами и мольбами Бабетта смягчила их сердца. За комнату и стол она была готова выполнять любую поденную работу.

В течение двух следующих лет Бабетта рабо­тала на сестер. Первое время, когда Мартина показывала ей, как чистить треску и готовить кашу, Бабетта слегка морщила нос, и ее бровь удивленно ползла вверх, но она ни разу не задала ни одного вопроса, а делала все, что ей велели. Она кормила всех бедных людей в селении и делала всю работу по хозяйству. Она даже помогала при организации субботних служб. Каждый мог подтвердить, что с Бабеттой в инертную общину пришла новая жизнь.

Поскольку Бабетта никогда не упоминала о своем прошлом во Франции, для Мартины и Филиппы явилось большой неожиданностью, когда в один прекрасный день, спустя двенадцать лет, она получила первое письмо. Бабетта прочитала его, подняла глаза на сестер, которые с удивлением уставились на нее, и спокойным голосом объявила, что в ее жизни случилось чудо. Ежегодно один из друзей Бабетты в Париже покупал на ее имя лотерейный билет. В этом году ее билет выиграл. Десять тысяч франков!

Сестры поздравляли Бабетту, жали ей руки, но их сердца екнули. Они поняли, что вскоре Бабетта их покинет.

В те дни, когда это произошло, сестры как раз обсуждали предстоящий праздник в честь столетия со дня рождения их отца. Бабетта обратилась к ним с просьбой. «За двенадцать лет я никогда ни о чем вас не просила, — сказала она. — Но сейчас я хотела бы просить вас позволить мне приготовить еду к службе, которую будут служить в день столетнего юбилея. Я бы хотела показать настоящую французскую кухню».

Хотя у сестер были серьезные опасения на счет этой идеи, они не могли отрицать тот факт, что Бабетта действительно ни разу за двенадцать лет ни о чем их не попросила. Что им оставалось делать, кроме как согласиться?

Когда Бабетта получила из Франции деньги, она ненадолго исчезла, чтобы распорядиться насчет приготовлений к празднику. Через несколько недель после ее возвращения жители Нор Восбурга стали свидетелями странного зрелища, когда на берегу разгружали одну за другой лодки, привезшие провизию, заказанную Бабетгой для ее кухни. Рабочие толкали перед собой тележки, нагруженные корзинами с маленькими птицами. За ними последовали ящики с шампанским и вином. Целая коровья голова, овощи, трюфеля, фазаны, ветчина, диковинные морские животные, огромная, еще живая черепаха, двигающая своей змеиной головой из стороны в сторону, отправлялись в кухню сестер, где Бабетта была сейчас полноправной хозяйкой.

Мартина и Филиппа, напуганные этим ведьминым колдовством, объясняли свое затруднительное положение одиннадцати оставшимся членам секты, теперь уже старым и седым. Каждый сострадательно кудахтал. После некоторого обсуждения они согласились есть приготовленные Бабеттой блюда, ничего не говоря ей о том, какая скверная мысль ее посетила. Язык дан человеку для того, чтобы он восхвалял и благодарил Бога, а не для того, чтобы услаждать его экзотическими яствами.

Пятнадцатого декабря, на которое был наме­чен обед, шел снег, и вся деревня блестела, по­крытая белым глянцем. Сестрам было приятно узнать, что к их празднику присоединятся неж­данные гости, а именно: девяностолетняя мисс Лёвенхильм в сопровождении своего племянника, того самого офицера кавалерии, который когда-то давно ухаживал за Мартиной, а теперь стал генералом и нес службу в королевском дворце.

Бабетте каким-то образом удалось раздобыть в достаточном количестве фарфоровую и хрустальную посуду, и она украсила комнату свечами и вечнозелеными растениями. Накрытый ею стол выглядел превосходно. Когда обед начался, все жители селения вспомнили о своей договоренно­сти и сидели молча, словно набрав в рот воды. Только генерал отпускал реплики по поводу вы­питого и съеденного. «Амонтилладо»! — восклик­нул он, отпив из бокала. — И притом самый прекрасный из тех, что мне доводилось пробо­вать». Проглотив первую ложку супа, генерал готов был поклясться, что это был черепаховый суп, но как такое было возможно на побережье Ютландии?

«Невероятно! — произнес генерал, отведав следующее блюдо. — Демидовские блины!» Все остальные гости, чьи лица испещряли глубокие морщины, ели эти же редкие деликатесы, не произнося ни слова. Пока генерал пел дифирамбы шампанскому марки «Вёве Клико 1860 года», Бабетта приказала мальчику, прислуживающему на кухне, следить за тем, чтобы бокал генерала не пустовал. Он единственный, казалось, мог оценить то, что было приготовлено к этому обеду.

Хотя никто ни словом не обмолвился о том, что он ел и пил, банкет чудесным образом подействовал на неподатливых жителей селения. Их сердца потеплели. Их языки развязались. Они говорили о тех минувших днях, когда еще был жив священник, и о Рождестве в тот год, когда бухта покрылась льдом. Один из сельчан признался другому в том, что однажды надул его при совершении сделки, а две женщины, издавна враждовавшие между собой, обнаружили, что они беседуют друг с другом. Когда одна из женщин рыгнула, ее сосед не подумав, сказал: «Аллилуйя!»

Генерал, однако, не мог говорить ни о чем, кроме еды. Когда мальчик вынес к столу coup de grace (снова это слово, заметьте), молодых пере­пелов, приготовленных en Sarcophage, генерал воскликнул, что такую кухню можно попробо­вать только в одном месте в Европе, в знамени­том ресторане «Cafe Anglais» в Париже, просла­ившемся когда-то благодаря женщине, бывшей в нем шеф-поваром. Вино ударило ему в голову, чувства переполняли его, и, не в силах больше сдерживать их, генерал поднялся для того, что­бы произнести речь. «Милосердие и истина, друзья мои, встретились, — начал он. — Праведность и блаженство слились в одном поцелуе». Потом генерал был вынужден сделать паузу, потому что он привык тщательно готовить свои выступления, обдумывая, с какой целью он про­износит свои слова. Но здесь, среди простых прихожан общины, созданной священником, все выглядело так, словно вся фигура генерала Лёвенхильма, его грудь, усыпанная знаками отли­чия, были не более чем рупором вести, которая была послана им. Этой вестью была благодать.

Хотя братья и сестры этой секты не поняли в полной мере того, что говорил генерал, в тот момент «завеса земных иллюзий рассеялась перед их глазами, как дым, и они увидели Вселенную такой, какой она была на самом деле». Эти люди прервали трапезу, встали и вышли на улицу, укрытую блестящим снегом. И над их головами было небо, сверкающее своими звездами.

«Праздник Бабетты» заканчивается двумя сценами. На улице старожилы, взявшись за руки, встают вокруг источника и вдохновенно поют старые гимны веры. Эта сцена всеобщего единения. Праздник, устроенный Бабеттой, открыл двери, и благодать тихо вошла внутрь. Как добавляет Исак Динесен, «они чувствовали себя так, словно действительно начисто смыли с себя свои грехи, и в этой вновь обретенной невинности резвились, как маленькие ягнята».

Заключительная сцена разыгрывается в доме, в кухонном беспорядке, среди грязной посуды, немытых кастрюль, разбросанных раковин моллюсков и черепаховых панцирей, хрящей, сло­манных корзин, остатков овощей и пустых бутылок. Бабетта сидит посреди этого беспорядка с таким же опустошенным взглядом как в ту ночь, двенадцать лет назад, когда она появилась в доме. Внезапно сестры понимают, что, как они и договорились, никто не сказал Бабетте ни слова по поводу обеда.

«Это был очень милый обед, Бабетта», — пытается сказать Мартина.

Кажется, что Бабетта далеко отсюда в своих мыслях. Через некоторое время она говорит им: «Когда-то я была поваром ресторана «Cafe Anglais». «Мы все будем вспоминать этот вечер, когда ты вернешься в Париж», — говорит Мартина, словно не слыша ее слов.

Бабетта сообщает им, что она не вернется в Париж. Все ее друзья и родственники там были убиты или заключены в тюрьму. И, конечно же, возвращение в Париж обошлось бы дорого.

«А как же десять тысяч франков?» — спрашивают сестры. Ответ Бабетты производит эффект разорвавшейся бомбы. Она потратила свой выигрыш до последнего франка из тех десяти тысяч, которые она выиграла, на праздник, на котором они только что пировали.

«Не стоит пугаться, — говорит она им. — Как раз столько и стоит достойный обед на двенадцать персон в ресторане «Cafe Anglais».

Речь генерала, без сомнения, свидетельствует о том, «Праздник Бабетты» не просто история об изысканном обеде, а притча о благодати — даре, который стоит дарящему всего и ничего не стоит для принимающего подарок. Именно об этом говорил генерал Лёвенхильм угрюмым прихожанам, собравшимся вокруг него за столом у Бабетты: «Нам всем известно, что во Вселенной можно найти благодать. Но в нашей человеческой глупости и близорукости нам представляется, что благодать имеет свой предел. Однако приходит момент, когда открываются наши глаза, и мы видим и понимаем, что благодать бесконечна. Благодать, друзья мои, ничего от нас не требует, кроме того, что мы должны ждать ее с уверенностью в том, что она придет, и принимать ее с благодарностью».

Двенадцать лет назад Бабетта попала в круг людей, лишенных благодати. Будучи последователями Лютера, они каждое воскресенье слушали проповеди о благодати, а в остальные дни недели пытались заслужить расположение Бога своим благочестием и аскетизмом. Благодать сошла на них в виде пиршества, устроенного Бабеттой, в виде трапезы, которая выпадает на долю человека раз в жизни, потраченной на тех, кто этого никак не заслужил и кто едва ли был способен воспринять ее. Благодать пришла в деревню Нор Восбург бесплатно, без дополнительных условий, с доставкой на дом.

 

Глава 3

Мир, лишенный благодати

 

О преходящее блаженство смертных,

которого мы жаждем больше,

чем милости Господней.

Шекспир, Ричард III

 

Мир, лишенный благодати

Однажды в автобусе один из моих знакомых ус­лышал разговор между молодой женщиной, си­девшей рядом с ним и ее соседом, занимавшим место через проход. Женщина читала книгу «Не­хоженая дорога» Скотта Пека, которая дольше других оставалась в списке бестселлеров газеты «Нью-Йорк Тайме».

—   Что вы читаете? — спросил сосед.

—  Одну книгу, которую мне дала подруга. Она сказала, что эта книга изменила ее жизнь.

—  Да что вы? И о чем она?

—  Как вам сказать. Что-то вроде путеводителя по жизни. Я прочла еще совсем немного. Вот названия глав: «Дисциплина», «Любовь», «Благодать».

—  Что такое благодать? — мужчина остановил ее.

—  Я не знаю. Я еще не дошла до «Благодати». Я иногда вспоминаю эту последнюю фразу, когда слушаю сообщения в вечерних новостях. Совер­шенно ясно, что мир, характерными чертами которого являются войны, насилие, социальная не­справедливость, столкновения на религиозной почве, судебные тяжбы и распадающиеся семьи, пока не дошел до благодати. «Ах, что есть человек без благодати?» — вздохнул поэт Джордж Герберт.

К несчастью, эта же фраза из разговора в автобусе вспоминается мне, когда я посещаю некото­рые церкви. Подобно изысканному вину, налитому в кувшин с водой, чудесная весть Иисуса о благодати растворилась в сосуде церкви. «Ибо закон дан чрез Моисея; благодать же и истина прои­зошли чрез Иисуса Христа», — писал апостол Иоанн. Христиане затратили огромное количество энергии, споря о том, что есть истина и, издавая различные декреталии о ней. Каждая церковь отстаивает свою собственную версию, но как же быть с благодатью? Как редко нам встречается церковь, которая пыталась бы превзойти своих конкурентов в благодати.

Благодать — это то лучшее, что христианство подарило миру, нечто новое в области духа, по­рождающее в нас силу более могущественную, чем жажда мести, более могущественную, чем расизм, более могущественную, чем ненависть. Печально, но церковь иногда приносит в мир, отчаявшийся в ожидании благодати, только еще одну форму не-благодати. Слишком часто мы больше напоми­наем угрюмых людей, собравшихся поесть разваренного хлеба, чем тех, кто принимал участие в пиршестве, устроенном Бабеттой.

Я вырос в лоне церкви, которая проводила четкое разграничение между «эпохой Закона» и «эпохой Благодати». Игнорируя многие моральные запреты Ветхого Завета, мы установили свой, доста­точно агрессивный, порядок, который соперничал с ортодоксальным еврейским порядком. Самыми страшными грехами считались курение и распитие спиртных напитков (однако, поскольку дело происходило на Юге, чья экономика зависела от табачного производства, относительно курения были сделаны некоторые поблажки). Кинофильмы числились следующим пороком в этом списке. Многие члены общины не принимали даже такие фильмы, как «Звуки музыки». Рок-музыка, которая тогда еще находилась в зачаточном состоянии, воспринималась как что-то отвратительное, весьма вероятно, чисто демонического происхождения.

Запреты на макияж, ношение ювелирных украшений, чтение воскресной газеты, на занятия спортом, а также на просмотр спортивных телепередач в воскресные дни, совместное плавание (странным образом названное совместным купанием), короткие юбки для девушек, длинные волосы для мальчиков налагались или не налагались в зависимости от духовного уровня личности. В детстве у меня сложилось четкое впечатление, что человек становится духовно богатым, живя по этим аскетическим правилам. Что касается моей собственной жизни, я не видел большой разницы между милостью Закона и милостью Благодати.

Мои посещения других церквей убедили меня, что подобный подход к духовности, как к чему-то ступенчатому, практически универсален. Католи­ки, меннониты, Церковь Христа, лютеране, юж­ные баптисты — все они имеют свое традицион­ное представление о законничестве. Достичь бла­госклонности церкви и, по-видимому, Бога, мож­но только следуя предписанным правилам.

Позднее, когда я начал писать о проблеме страдания, я столкнулся с другой формой не-благодати. Некоторые читатели протестовали против мо­го сострадания по отношению к тем, кто познал страдание, считая, что люди страдают потому, что заслужили это. Господь наказывает их. Мне приходит по электронной почте множество подобных писем, современные перифразы слов, об­ращенных некогда к Иову, о которых он говорил: «Напоминания ваши подобны пеплу».

В своей книге «Вина и благодать» швейцарский врач Пол Турнье, человек, исповедовавший глубо­кую веру, признает: « Я не могу изучать эту чрезвычайно серьезную проблему вины, не упомянув один очень очевидный и трагический факт, заключающийся в том, что религия — как моя собственная, так и религия всех остальных верующих — может нести разрушение вместо освобождения».

Турнье рассказывает о приходящих к нему па­циентах — мужчине, который ощущает вину за старый грех, и женщине, которая не может забыть аборт, сделанный десять лет тому назад. «В чем действительно нуждаются пациенты, так это в милосердии, — говорит Турнье. — Однако в некоторых церквях мы сталкиваемся с позором, страхом наказания и ощущением того, что нас осудят. Короче говоря, когда люди ищут в церкви сострадание, они находят там обратное. Недавно одна разведенная женщина рассказала мне, как она стояла в церкви вместе со своей пятнадцатилетней дочерью, и к ней обратилась пасторская супруга: «Я слышала, что вы разводитесь. Я никак не могу понять почему, если вы любите Иисуса и он любит Иисуса?» Жена пастора никогда раньше по-настоящему не разговаривала с моей знакомой, и ее резкий упрек в присутствии дочери ошеломил мою знакомую».

«Самое неприятное в этом было то, что мой муж и я — мы оба любили Иисуса, но брак распался без всякой надежды на восстановление. Если бы она просто обняла меня и сказала: «Мне так жаль...».

Марк Твен часто говорил о людях, которые «добры в худшем смысле этого слова». Эта фраза для многих отражает репутацию христиан сегодня. Последнее время я задавал незнакомым людям (например, соседям в салоне самолета) один вопрос: «Когда я произношу слова «христианин-протестант», что приходит вам в голову?» В ответ я обычно слышал рассказы об активистах, высту­пающих за отмену абортов, противниках прав сексуальных меньшинств или сторонниках вве­дения цензуры в Интернете. Я часто слышал ссылки на организацию «Прерогатива морали», распавшуюся много лет назад. Но ни разу я не слышал слов, несущих хотя бы толику аромата благодати. Очевидно это не тот аромат, который источают в мир христиане.

Г. Л. Менкен описал пуританина как человека, которого преследует страх, что кто-то где-то счастлив; сегодня многие люди подобным образом изобразили бы евангелических христиан или фун­даменталистов. В чем корни того, что эти люди слывут чопорными мизантропами? Статья сатирика Эрмы Бомбек дает нам ключ к разгадке:

«В другое воскресенье в церкви я обратила внимание на маленького мальчика, который смот­рел по сторонам, улыбаясь всем и каждому. Он не хихикал, не прыскал от смеха, не шумел, не ер­зал, не мял сборник церковных гимнов, не рылся в маминой сумочке. Он просто улыбался. Однако мать мальчика резко одернула его и театральным шепотом, который был бы слышен на весь маленький театр на Бродвее, сказала: «Прекрати ухмыляться! Ты в церкви!» Сказав это, она его ударила, и когда слезы потекли по его щекам, добавила: «Так-то лучше!» и вернулась к своим молитвам...

Внезапно я почувствовала раздражение. Я подумала о том, что весь мир плачет, и если вы еще не плачете, то вам лучше присоединиться к остальным. Мне захотелось крепко прижать к себе этого ребенка с заплаканным лицом и рассказать ему о моем Боге. Счастливом Боге. Улыбающемся! Боге.  Боге,  который должен был иметь чувство! юмора для того, чтобы сотворить таких, как мы…

Как правило, люди торжественно облекают свою веру в скорбные одеяния, надевают на нее серьез­ную трагическую маску и прикалывают к ней значок посвященных в ряды членов Ротари-клуба.

«Как глупо», — подумала я. Передо мной была женщина, сидевшая рядом с единственным про­блеском света, оставшимся в нашей цивилизации — рядом с единственной надеждой, единственным нашим чудом — единственной обещанной нам бес­конечностью. Если этому ребенку нельзя было улы­баться в церкви, то, что тогда ожидает всех нас?»

Безусловно, эти характеристики христиан не отражают полной картины, поскольку я знаю многих христиан, которые олицетворяют собой благодать. Однако каким-то образом на протяжении челове­ческой истории церкви удалось заработать репутацию лишенной благодати. Как молилась одна ма­ленькая английская девочка: «О Господи, сделай плохих людей хорошими, а хороших людей — ми­лыми». Уильям Джеймс, возможно, самый выдающийся американский философ последнего столе­тия, смотрел на церковь с состраданием, нашедшим выражение в его, ставшей классической, работе «Многообразие религиозного опыта». Однако он отказывался понять мелочность христиан, пресле­довавших квакеров за то, что те не касались шляп при приветствии, и яростно дискутировавших на тему, можно ли считать нравственной одежду не черного цвета. Он писал об аскетизме одного сель­ского французского священника, который решил, «что он никогда не понюхает цветка, никогда не будет пить, даже если его измучит жажда, никогда не прогонит мухи, никогда не обнаружит отвраще­ния ни перед чем отталкивающим, никогда не будет жаловаться на неудобства, которые касаются его лично, никогда не будет садиться, никогда не будет облокачиваться, становясь на колени».

Известный мистик Хуан де ла Крус рекомендовал верующим искоренить все радости и надежды, обратиться «не к тому, что приносит удовольствия, а к тому, что вызывает неприязнь», и «презирать себя и желать того, чтобы другие тебя презирали». Святой Бернар обычно закрывал глаза, чтобы не видеть красоты швейцарских озер.

Сегодня законничество изменило свои взгляды. В сегодняшней полностью мирской культуре церковь обычно проявляет свою не-благодать в виде чувства морального превосходства или в форме жесткого отношения к своим оппонентам в «культурной войне».

Церковь также распространяет не-благодать, благодаря своей неспособности к объединению. Если верить словам Марка Твена, то он посадил в клетку собаку и кошку в качестве эксперимента, чтобы посмотреть, смогут ли они ужиться друг с другом. Им это удалось. Тогда он посадил вместе птицу, свинью и козла. После нескольких попыток им тоже удалось существовать бок о бок друг с другом. Тогда он посадил вместе баптиста, пресвитерианина и католика; в скором времени никого не осталось в живых.

Более серьезно об этом пишет современный еврей-интеллектуал Энтони Хехт:

«С годами я стал не только лучше понимать ее [мою веру], но все ближе и ближе знакомился с убеждениями моих соседей-христиан. Многие из них были хорошими людьми, которыми я восхищался и у которых научился, кроме всего прочего, доброте как таковой. И в христианском учении было много того, что казалось достаточно привлекательным. Но мало что так отталкивало меня, как глубокая и непримири­мая ненависть протестантов и католиков друг к другу».

Я критикую христиан, поскольку сам являюсь одним из них и не вижу причины притворяться, что мы лучше, чем мы есть на самом деле. Я борюсь с цепкой хваткой не-благодати, заполняю­щей мою жизнь. Я также не должен увековечивать ошибки моего строгого воспитания, я ежедневно борюсь с гордостью, высокомерием и с ощущени­ем, что каким-то образом должен заслужить бла­госклонность Господа. Цитируя Гельмута Тилике: «... дьявол умеет подкладывать свои кукушкины яйца в гнездо благочестия... Серный запах ада ничто по сравнению с тем зловонием, которое источает подгнившая божественная благодать».

Однако, по правде говоря, опасная деформа­ция, вызванная не-благодатью, проявляется во всех религиях. Я слышал свидетельства очевидцев о недавно возрожденном ритуале Солнечного Танца, участвуя в котором молодые воины племени Лакота прицепляют орлиные когти к груди и, натягивая веревку, привязанную к священному столбу, бросаются вперед до тех пор, пока когти не вопьются им в кожу. Затем они входят в жарко натопленный вигвам и держат в руках раскаленные докрасна камни, пока температура не станет невыносимой — и все это в попытке искупить свои грехи.

Я видел, как набожные крестьяне ползли на окровавленных коленях по булыжным мостовым коста-риканских улиц, и индийских крестьян, приносивших жертвы богам, повелевающим оспой и ядовитыми змеями. Я посещал мусульманские страны, где «полиция нравов» патрулирует не­большие улочки в поисках женщин, одежда которых не соответствует обычаю или которые осме­ливаются сесть за руль автомобиля.

По жестокой иронии судьбы, гуманисты, котрые выступают против религии, зачастую порож­дают гораздо худшие формы не-благодати. В современных университетах активисты, выступающие в защиту «либеральных» свобод — феминизма, защиты окружающей среды, межкультурных связей — демонстрируют ярко выраженный дух не-благодати. Я не знаю столь всеобъемлющего законничества, чем законничество советского коммунизма, создавшего целую сеть шпионов, призванных сообщать о любом инакомыслии, о любом лишнем слове или о неуважении к идеалам коммунизма. Солженицын, например, был на годы заключен в Гулаг за небрежное замечание в адрес Сталина, сделанное в одном личном письме. И я не знаю более жестокой инквизиции, чем та, что была учреждена Красной Гвардией в Китае, с ее позорными колпаками и инсценированной демонстрацией публичного раскаяния.

Даже лучшие из гуманистов придумывают системы, построенные на не-благодати, чтобы заменить то, что они отвергли в религии. Бенджамин Франклин говорил о тринадцати добродетелях, куда входят, кроме всего прочего, Молчание («не говори ничего, что не приносило бы пользы другим или тебе самому; избегай пустых разговоров»), Бережливость («Не расточительствуй, если это не приносит добра другим или тебе самому; то есть, не растрачивай ничего попусту»), Трудолюбие («Не теряй времени; всегда занимайся чем-то полезным; избегай всяких ненужных действий») и Спокойствие («Не огорчайся по поводу мелких неприятностей или происшествий, которые обычны или неизбежны»). Он завел книгу, в которой каждой добродетели посвящалась страница, выделив отдельный столбик, в котором он записывал «недостатки». Выбирая по одной добродетели на каждую неделю, он ежедневно записывал все ошиб­ки, повторяя круг заново через каждые тринадцать недель, чтобы в течение года четыре раза пройти весь список. В течение многих десятилетий Франклин носил с собой свою маленькую книгу, стараясь жить по своему четкому тринадцатинедельному циклу. Когда у него стало получаться, он обнаружил, что ему приходится бороться с другим недостатком:

«Наверное, у человека нет других природных страстей, которые было бы так сложно победить, как гордость. Маскируйте ее. Боритесь с ней. Душите ее. Убивайте ее так, как вам это заблагорас­судится. Она все равно жива и будет время от времени показываться и проявлять себя. Даже если бы мне пришло в голову, что я полностью победил ее, то я, вероятно, возгордился бы своей скромностью».

Не выдают ли все эти непомерные требования во всех их формах глубокую тоску по благодати? Мы живем в атмосфере, отравленной испарениями не-благодати. Благодать приходит извне, как дар, а не как наше достижение. Как легко она исчезает из нашего мира, живущего по принци­пам «человек человеку волк», «выживает сильнейший», «гонка за лидером».

Вина вызывает жажду благодати. Одна органи­зация в Лос-Анджелесе основала службу «Раскаяние - Открытая линия». Это телефонная служба, которая дает позвонившему возможность признаться в своей неправоте по цене обыкновенного телефонного разговора. Люди, которые больше не верят в священников, теперь поверяют свои грехи автоответчику. Две сотни анонимных абонентов ежедневно связываются с этой службой и оставляют сообщения продолжительностью по шестьдесят секунд каждое. Прелюбодеяние — это самое обычное признание. Некоторые позвонившие признаются в криминальных действиях — изнасиловании, сексе с несовершеннолетними и даже убийстве. Алкоголик на лечении оставил такое сообщение: «Я бы хотел извиниться перед всеми ми, которых обидел в течение восемнадцати лет моей алкогольной зависимости». Звонит телефон. «Я просто хочу сказать, что прошу прощения», — всхлипывает молодая женщина. Она говорит, что только что по ее вине произошла автокатастрофа, в которой погибли пять человек: «Как бы я хотела вернуть их».

Коллега однажды застал актера У. К. Филдса, известного своим агностицизмом, в его гримерной за чтением Библии. Филдс в смущении захлопнул книгу и объяснил: «Просто ищу лазейку». Вероят­но, он искал благодать.

Льюис Смедес, профессор психологии Теологи­ческой Семинарии Фуллера написал целую книгу, проводя связи между стыдом и благодатью (книга, соответственно, носит название «Стыд и благо­дать»). Для него дело обстояло таким образом: «Вина не была моей проблемой, как мне казалось. Я переживал какое-то ощущение того, что совершил нечто недостойное, ощущение, которое не ассоциировалось у меня ни с одним из грехов, в которых я был виновен. Еще больше, чем в прощении, я нуждался в уверенности, что Бог принял меня, ощутил меня своим, держал меня, защищал меня и никогда бы не покинул меня, даже если бы его не очень впечатляло то, что он держал в своих руках».

Смедес продолжает утверждать, что определил три традиционных источника калечащего человека позора. Это мирская культура, лишенная благодати, религия и непонимающие родители. Мирская культура говорит нам, что человек должен хорошо выглядеть, хорошо себя чувствовать и совершать хорошие поступки. Религия, лишенная благодати, говорит нам, что мы должны следовать списку правил, иначе нас ожидает вечное отторжение. Непонимающие родители убеждают нас, что мы никогда не добьемся их одобрения. Подобно городским жителям, которые больше не замечают загрязненного городского воздуха, мы дышим атмосферой не-благодати, не осознавая этого. Уже в дошкольном возрасте и в детском саду нас проверяют и оценивают, перед тем как определить для нас «усложненную», «нормальную» или «облегченную» дистанцию. Начиная с этого момента, мы переходим со ступени на ступень, демонстрируя свои умения в математике, естественных науках, чтении и даже навыки «социального общения» и способности к «полноценной жизни в обществе». Особое внимание уделяется тестам, которые возвращаются с ошибками — некорректными ответами. Все эти виды помощи готовят нас к реальной жизни с ее безжалостной субординацией, взрослая версия игры «Царь Горы».

В армии практикуется не-благодать в ее чистейшем проявлении. Обязательное звание, уни­форма, денежное довольствие и нормы поведения, когда каждый солдат точно знает, какое он (или она) занимает место по отношению ко всем остальным. Вы отдаете честь и подчиняетесь старшим и отдаете приказы младшим. В крупных корпорациях субординация имеет не столь жесткие формы, хотя разница не так и велика. Форд делит служащих по шкале от одного балла (клерки и секретари) до 27 (председатель правления). Вы должны достичь, по меньшей мере, девятого уровня, чтобы удостоиться приличного места для парковки автомобиля; достижение тринадцатого уровня влечет за собой такие льготы, как окно, растения и интерком; шестнадцатый уровень предоставляет частные ванные комнаты.

Каждый из этих институтов, по-видимому, имеет в своей основе не-благодать и ее постулат о том, что мы должны заслужить свое место. Система судопроизводства, система приема и отправки са­молетов в аэропорту и компании, работающие с закладными обязательствами, не могут руковод­ствоваться законами благодати. Правительству едва ли знакомо это слово. Спортивные награды доста­ются тем, кто отдает пасы, наносит удары, забрасывает мяч в корзину, в спорте нет места неудачникам. Журнал «Фортуна» ежегодно опубликовывает списки пятисот самых богатых людей мира, но никто не знает имен пятисот самых бедных.

Такое заболевание, как потеря аппетита, является непосредственным продуктом не-благодати. Если поддерживать идеал красивых, стройных моделей, то молодые девушки будут морить себя голодом, чтобы достичь этого идеала. Странное порождение современной западной цивилизации, потеря аппетита никогда не была раньше известна в истории и чрезвычайно редка в таких местах, как современная Африка (где предметом восторгов является полнота, а не худоба). Все это имеет место в Соединенных Штатах, являющихся, по общему мнению, эгалитаристским обществом. Другие общества очистили свою не-благодать, пропустив ее через жесткую социальную систему, основанную на делении на классы, расы или касты. В Южной Африке каждый гражданин обычно причисляется к одной из четырех категорий расы: белой, черной, цветной или азиатской (когда поступили протесты от японских инвесторов, правительство ввело новую категорию — «достойные белые люди»). Кастовая система в Индии была настолько запутанной, что в тридцатых годах англичане открыли для себя новую касту, с которой они не сталкивались в течение трех столетий своего пребывания в Индии. Бедные существа, которым была отведена роль стирать одежду Неприкосновенным, верили, что они оскверняют более высокие касты одним своим видом, поэтому они показывались на улице только ночью и избегали любого контакта с другими людьми.

Газета «Нью-Йорк Тайме» недавно опубликовала серию статей о преступности в современной Японии. Авторы статей пытались выяснить, почему на каждые сто тысяч граждан в Соединенных Штатах приходится 519 преступников, в то время как в Японии только 37. В поисках ответа репортер из «Нью-Йорк Тайме» взял интервью у одного японского мужчины, который только что отбыл срок своего наказания за убийство. За те пятнадцать лет, которые он провел в тюрьме, его не посетил ни один человек. После освобождения его жена и сын повидались с ним только для того, чтобы сказать ему, чтобы он никогда не возвращался в их деревню. Три его дочери, теперь уже вышедшие замуж, отказались от встречи с ним. «Я думаю, что у меня четверо внуков», — печально сказал мужчина. Он никогда не видел даже их фотографий. Японское общество нашло способ обуздать силу неблагодати. В культуре, которая ценит человека, умеющего «сохранить свое лицо» нет места для тех, кто приносит с собой бесчестие.

Даже семья, где люди связаны узами родства, а не случайных симпатий, дышит отравленными парами неблагодати. Рассказ Эрнеста Хемингуэя открывает нам эту правду. Отец одной испанской семьи решает помириться со своим сыном, который сбежал в Мадрид. Уже сожалея о ссоре, отец дает следующее объявление в газету «El Liberal»:

«Пако, давай встретимся у отеля Монтана во вторник в полдень. Все прощено. Папа». Пако — распространенное имя в Испании, и когдаотец приходит на эту площадь, он находит восемьсот молодых людей по имени Пако, ждущих своих отцов.

Хемингуэй знал о неблагодати, царящей в семьях. Набожные родители Хемингуэя посещали евангелический Уитон-колледж, ненавидели свободную жизнь, которую вел Хемигуэй, и через некоторое время мать запретила ему появляться ей на глаза. Однажды на день рожденья она прислала ему по почте вместе с тортом пистолет, из которого застрелился его отец. В другой раз она написала ему письмо, в котором говорилось, что жизнь матери похожа на банк: «Каждый ребенок, рожденный ею, приходит в мир, имея большой и надежный банковский счет, который кажется неисчерпаемым». «Ребенок в раннем возрасте,- продолжала она,- только снимает деньги со счета, ничего на нем не оставляя. Позднее, когда ребенок вырастает, его обязанностью становится восполнить истраченную сумму». Далее мать Хемингуэя продолжила описывать все те специфические способы, к которым Эрнест должен был прибегнуть, чтобы «сохранить капитал и содержать счет должным образом». Это цветы, фрукты или сладости, ненавязчивая оплата материнских счетов и, помимо всего прочего, готовность прекратить «пренебрегать своими обязанностями по отношению к Богу и твоему Спасителю Иисусу Христу». Хемингуэй никогда так и не смог преодолеть ненависть к своей матери или к ее Спасителю.

Подчас благодать нуждается в звуках — высоких, легких, воздушных, чтобы перекрыть монотонный фоновый шум неблагодати.

Однажды я засунул руку в карман брюк в одном фирменном магазине и обнаружил двадцати­долларовую купюру. У меня не было никакой возможности выяснить, кому она принадлежит, и менеджер магазина сказал, что я могу оставить ее себе. В первый раз я купил пару брюк (тринадцать долларов) и вышел из магазина с чистой прибылью в кармане. Я переживаю это ощущение каждый раз, когда надеваю эти брюки, и рассказываю об этом моим друзьям, как только подворачивается подходящий случай.

В другой раз я взбирался на гору высотой четырнадцать тысяч футов. Это была моя первая попытка подобного рода. Это было тяжелое и изматывающее восхождение, и когда я, наконец, ступил на ровную поверхность, я почувствовал, что заслужил право на обед с бифштексом и недельное освобождение от занятий аэробикой. Когда я проезжал один из поворотов по дороге в город, то увидел девственно чистое альпийское озеро, окруженное ярко зелеными осинами, позади которых изгибалась самая яркая радуга, какую мне когда-либо доводилось видеть. Я остановился у обочины дороги и долгое время, молча и не отрываясь, смотрел на этот пейзаж.

Во время путешествия в Рим моя жена и я последовали совету одного знакомого, который рекомендовал посетить собор Святого Петра рано утром. «До восхода солнца сядьте на автобус и доедете до моста, украшенного статуями Бернини, — инструктировал нас знакомый. — Дождитесь там восхода солнца и поспешите в сторону собора, идя мимо статуй. Рано утром вы увидите там только монахинь, пилигримов и священников». В то утро солнце взошло на ясном небе, окрасив Тибр в красный цвет и бросая прозрачно-апельсиновые лучи на изысканные статуи Бернини, изображающие ангелов. Следуя указаниям, мы оторвались от этой сцены и направились к собору Св. Петра. Рим как раз просыпался. Скорее всего, мы были единственными туристами; звук наших шагов по мраморным плитам отдавался в базилике громким эхом. Мы восхищались образами Пиеты, алтарем и различными статуями. Затем взобрались по наружной лестнице, чтобы взойти на балкон у основания гигантского собора, построенного по проекту Микеланджело. Только тогда я заметил колонну из двух сотен людей, растянувшихся по площади. «Мы вовремя», — сказал я жене, думая, что это туристы. Однако это были не туристы, а хор пилигримов из Германии. Они вошли шеренгой и встали полукругом непосредственно за мной. И начали петь гимны. Когда звук их голосов набрал силу, отражаясь от стен собора и смешиваясь в многоголосую гармонию, полусфера Микеланджело стала не просто мастер­ским произведением архитектуры, а храмом, в котором звучала небесная музыка. Звук заставлял вибрировать каждую клеточку в наших телах. Он приобрел субстанцию, словно мы могли присло­ниться к нему или плыть в нем, как будто нас поддерживал не балкон, а сами гимны.

Конечно же, тот факт, что незаслуженные дары и неожиданные удовольствия приносят больше все­го радости, имеет теологическое значение. Благодать накатывает, словно волна. Или, как утверждает автомобильная наклейка: «Благодать случается».

Для многих романтическая любовь является самым глубоким переживанием благодати в чистом виде. Кто-то, наконец, чувствует, что я — я! — являюсь самым желанным, привлекательным и общительным существом на планете. Кто-то про­сыпается ночью, думая обо мне. Кто-то прощает меня до того, как я об этом попросил, думает обо мне, когда одевается, организует свою жизнь вокруг моей. Кто-то любит меня таким, какой я есть. По этой причине, как мне кажется, современные писатели вроде Джона Апдайка и Уокера Перси, которые отличаются сильными чувствами, могут отводить сексуальной связи роль символа благода­ти в своих романах. Они говорят на том языке, который понятен нашей культуре: благодать как слух, а не как доктрина.

За этим следует такой кинофильм, как «Форрест Гамп», о ребенке с низким IQ, который говорит простыми выражениями, заимствованными у своей матери. Этот дурак спасает своих товарищей во Вьетнаме, остается верным своей девушке Дженни, несмотря на ее неверность, остается верным самому себе и своему ребенку и живет так, словно не знает, что он предмет всех насмешек. Чудесная сцена с птичьим перышком открывает и заканчивает этот фильм — знак благодати настолько легкой, что никто не знает, где она приземлится. «Форрест Гамп» был в наше время тем, чем «Идиот» был в эпоху Достоевского. Они вызывали в людях похожие реакции. Многие считали их наивными, смешными, не способными на совершение самостоятельных поступков. Другие, однако, видели в этом знак благодати, которая резко противостояла неблагодати насилия в «Криминальном чтиве» и «Прирожденных убийцах». В результате «Форрест Гамп» стал самым популярным фильмом своего времени. Мир изголодался по благодати.

Петер Грив, больной проказой, написал воспоминания о своей жизни. Этим заболеванием он заразился во время пребывания в Индии. Он вернулся в Англию, наполовину потеряв зрение, ча­стично парализованным, чтобы жить на попечении у группы сестер англиканской церкви. Будучи не в состоянии работать, выброшенный из общества, он обратился к грустным мыслям. Он задумался о самоубийстве. Он строил тщательно продуманные планы того, как избежать опеки, ноу него ничего не получалось, поскольку ему было некуда идти. Однажды утром он встал очень рано, что было необычно, и пошел побродить по окрестностям. Услышав гудящий шум, он пошел в том направлении, откуда он доносился, к часовне, где сестры молились за пациентов, чьи имена были написаны на стенах. Среди этих имен он нашел свое. Каким-то образом это чувство принадлежности к другим, связанности с ними изменило ход его жизни. Он почувствовал себя нужным. Он почувствовал на себе благодать.

Религиозная вера — при всех ее проблемах, несмотря на раздражающую тенденцию воспроизводить неблагодать — продолжает жить, поскольку мы ощущаем божественную красоту незаслуженного дара, который появляется извне в самые неожиданные моменты. Отказываясь верить в то, что наши жизни, исполненные вины и позора, не ведут ни к чему, кроме как к гибели, мы надеемся, вопреки всякой надежде, на то, что существует другой мир, который подчиняется другим правилам.

Мы живем в постоянной жажде любви и стремимся к тому, чтобы Создатель возлюбил нас настолько глубоко, что этого не выразить словами.

Благодать изначально пришла ко мне не в форме или словах веры. Я вырос в лоне церкви, которая часто говорила не то, что думала. Понятие «благодать», как и многие религиозные термины, потеряло значение настолько, что я больше не мог доверять ему.

Впервые я познал благодать через музыку. В библейском колледже, который я посещал, ко мне относились, как к белой вороне. За меня совмес­тно молились и спрашивали, не нуждаюсь ли я в изгнании из меня нечистой силы. Я ощущал себя ошеломленным, потерянным, смущенным. Двериобщежития колледжа на ночь запирались, но, к счастью, я жил на первом этаже. Я выбирался через окно из своей комнаты и проскальзывал в часовню, в которой стоял большой девятифутовый рояль фирмы «Стейнвей». В темноте капеллы, если не считать тот слабый свет, при котором едва можно было читать ноты, я просиживал каждую ночь около часа, играя сонаты Бетховена, прелюдии Шопена и импровизации Шуберта. Мои собственные пальцы, касаясь клавиш, придавали миру некое подобие ощутимого порядка. Мое сознание и тело были в смятении. Мир был в смятении, но в этот момент я ощущал некий скры­тый мир красоты, благодати и чудес, легкий, как облако, и трепещущий, как крыло бабочки.

Что-то похожее происходило в мире природы. Чтобы абстрагироваться от крушения идеалов и человеческих судеб, я совершал долгие прогулки в сосновом лесу с островками кустов кизила. Я следил за зигзагообразным полетом стрекоз вдоль берега реки, наблюдая за стайками птиц у себя над головой, и приподнимал валявшиеся на земле коряги в поисках разноцветных жуков. Мне нравилось, как уверенно и неизменно природа находит форму и место всем живым существам. Для меня было очевидно, что миру были свойственны великолепие, большая доброта и, несомненно, следы радости.

Примерно в это же время я влюбился. Это было подобно падению, падению кувырком через голову, состоянию невыносимой легкости. Земля сошла со своей оси. В то время я не верил в романтическую любовь, считая, что это выдумка человечества и изобретение итальянских поэтов четырнадцатого века. Я был настолько же не го­тов к любви, насколько был не готов к добру и красоте. Внезапно мне показалось, что мое сердце стало слишком велико для моей груди.

Я ощущал «несакральную благодать», если обратиться к термину, к которому прибегают теологи. Я понял, что быть благодарным и не иметь возможности кого-либо отблагодарить, благоговеть и не иметь предмета поклонения, это ужасная вещь. Постепен­но, очень постепенно я вернулся к забытой вере моего детства. Я испытал на себе «истечение благодати». Это понятие вводит К. С. Льюис для обозначения того, что пробуждает глубокую тягу к «запаху цветка, которого мы не нашли, к эху мелодии, которую мы не услышали, к новостям из страны, в которой мы никогда не были».

Благодать повсюду. Она, как контактные линзы, которые вы не замечаете, поскольку смотрите через них. Вероятно, Бог дал мне возможность видеть благодать вокруг меня. Став писателем, я чувствую себя уверенным в попытке возродить слова, которые поблекли из-за христиан, потерявших благодать. Когда я впервые устроился на работу в один христианский журнал, то попал к доброму и мудро­му начальнику Гарольду Майра, который дал мне возможность развивать мою веру в той степени, на которую я был способен в данный момент, не оказывая на меня давления.

Некоторые из моих первых книг я написал в соавторстве с доктором Полом Брендом, который провел большую часть своей жизни в жарких, засушливых областях Южной Индии, обслуживая пациентов, больных проказой, многие из которых принадлежали к касте Неприкосновенных. В этой чрезвычайно необычной стране Бранд ощутил на себе и передал другим благодать Божию. Благодаря таким людям, как он, я познал благодать, ощутив ее на себе.

Мне предстояло преодолеть последнее препят­ствие на пути моего роста в благодати. Я осознал, что тот образ Бога, с которым я вырос, былчрезвычайно неполным. Я познал Бога, который в одном из псалмов характеризуется словами: «Но Ты, Господи, Боже щедрый и благосердный, долготерпеливый и многомилостивый и истинный». Благодать безвозмездно дается людям, не заслужившим ее, и я один из этих людей. Я вспоминаю, каким был раньше — обидчивым, задыхающимся от гнева, — одно закаленное звено в длинной цепи неблагодати, которой я научился в семье и в церкви. Теперь я пытаюсь самостоятельно потихоньку наиграть мелодию благодати, я поступаю так, потому что как нельзя лучше осознаю, что всеми моментами выздоровления, прощения, доброты, которые я когда-либо переживал, я обязан единственно благодати Божией. Я истосковался по церкви, которая будет нести лю­дям плодотворную культуру этой благодати.


ДАЛЕЕ>>

Комментарии (1)
Обратно в раздел современная Церковь










 





Наверх

sitemap:
Все права на книги принадлежат их авторам. Если Вы автор той или иной книги и не желаете, чтобы книга была опубликована на этом сайте, сообщите нам.