Библиотека

Теология

Конфессии

Иностранные языки

Другие проекты







Комментарии (1)

Скрынников Р. Россия накануне смутного времени

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 12 Закрепощение крестьян

Основной законодательный материал конца XVI в. сравнительно хорошо сохранился до наших дней. Имеется много десятков приговоров и указов того времени, посвященных не только первостепенным, но и маловажным сюжетам. Среди самых значительных законов определенно отсутствует лишь один, оказавший неизмеримое влияние на весь ход экономического развития России. Это указ о закрепощении крестьян. Законодательство по крестьянскому вопросу последовательно прослеживается с конца XV в. до Соборного уложения 9 марта 1607 г., но в этой цепи недостает самого важного звена – закона об отмене Юрьева дня. Отмеченный парадоксальный факт получил различное истолкование в историографии.
Сторонники «указной» теории считали, что указ о закрепощении крестьян был со временем утерян. В. Н. Татищев датировал неразысканный указ 1592 г. Теорию «указного» прикрепления разделяли такие историки, как Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев, Н. И. Костомаров, В. И. Сергеевич. Законодательное прикрепление крестьян к земле, по мнению С. М. Соловьева, было проведено ради общегосударственной пользы ввиду обширности и малонаселенности территории России, недостатка рабочих рук на землях помещиков, обеспечивавших оборону страны .
Критиками теории «указного» закрепощения крестьян выступили М. П. Погодин, В. О. Ключевский, М. А. Дьяконов, П. М. Милюков. Названные историки отрицали значение правительственных распоряжений в деле установления крепостного права и сформулировали теорию «безуказного» закрепощения русского крестьянства. В. О. Ключевский усматривал экономические истоки закрепощения в крестьянской задолженности, чрезвычайно усилившейся во второй половине XVI в. По мнению В. О. Ключевского, долговая зависимость сближала великорусского крестьянина с кабальным холопом и лишала его права выхода в Юрьев день. Крестьянин прикреплялся не к земле, а к личности землевладельца. Государство заботилось лишь о том, чтобы процесс закрепощения не нарушал крестьянского тягла и не ущемлял интересов казны. Крепостное право, утверждал В. О. Ключевский, было создано не государством, а только при его участии . М. А. Дьяконов, исследуя положение различных категорий сельского населения Московской Руси, уделил особое внимание категории «старожильцев», в возникновении которой, по его мнению, существенную роль сыграла задолженность крестьян . Теория «безуказного» закрепощения обрела законченность, когда П. М. Милюков сформулировал три основных фактора закрепощения: прикрепление крестьян к тяглу, «старожильство» и рост крестьянской задолженности .
Благодаря авторитету В. О. Ключевского и П. М. Милюкова тезис о «безуказном» закрепощении стал доминировать в дореволюционной историографии. Дискуссия между сторонниками и противниками «безуказной» теории получила новое направление после открытия материалов о заповедных годах . Однако первые попытки истолковать данные о заповедных годах в теоретическом плане оказались не слишком удачными . Сторонник «безуказной» теории М. А. Дьяконов в специальной работе «Заповедные и выходные лета» подтвердил сделанный ранее вывод о том, что крестьянский выход и правила перехода, установленные Судебником 1550 г., отмирали без законодательной отмены. М. А. Дьяконов считал, что в начале 90-х годов XVI в. общим законом оставалась статья Судебника о крестьянском выходе, а следовательно, правила о заповедных летах имели лишь частное, или местное, применение: действие общего закона о Юрьеве дне временно отменялось для отдельных лиц по особым пожалованиям и для отдельных местностей специальными распоряжениями .
В советской историографии проблема заповедных лет была детально исследована в трудах Б. Д. Грекова, С. Б. Веселовского, В. И. Корецкого. Конкретный ход закрепощения Б. Д. Греков представлял следующим образом. При Иване Грозном, в самом начале 80-х годов XVI в., правительство издало Указ о заповедных годах, в силу которого крестьяне лишились права выхода в Юрьев день . С. Б. Веселовский согласился с выводом Б. Д. Грекова, но высказал предположение, что при Грозном заповедные годы действовали в пределах ограниченной территории . По Б. Д. Грекову, заповедные годы сразу приобрели значение общегосударственной меры.
Архивные находки последних лет расширили поле наблюдений. В итоге многолетних разысканий В. И. Корецкий обнаружил документы с прямой ссылкой на царский указ о запрещении крестьянского выхода. Однако вновь открытые источники называют автором указа об отмене Юрьева дня не Ивана IV, а царя Федора. Открытие В. И. Корецкого стало важной вехой в изучении проблемы закрепощения и неизбежно привело к возобновлению дискуссии. В центре обсуждения оказались следующие вопросы: существовал ли один или было два указа о закрепощении крестьян? Чем заповедные годы Ивана IV отличались от заповедных лет царя Федора? На какой территории действовал указ о заповедных годах, т. е. имел ли он всеобщий или локальный характер?
Пока текст указа не разыскан, любые суждения о нем будут иметь характер гипотезы. Значение же гипотезы определяется тем, насколько хорошо она согласуется со всеми имеющимися фактами и источниками. В основу теории заповедных лет положен крайне ограниченный круг источников. Это несколько поместных грамот Деревской пятины и приходно-расходные книги Иосифо-Волоколамского монастыря 80-х годов XVI в. Названные документы требуют всесторонней критической проверки.
Комплекс источников, непосредственно упоминающих о действии заповедных лет в 80-х годах, исчерпывается восемью разрозненными грамотами из делопроизводственных документов Деревской пятины Новгородской земли. Все восемь грамот составлены в одном Едровском стане Деревской пятины и характеризуют положение лишь в четырех поместьях. Между тем в пятине насчитывалось несколько станов и несколько сот поместных владений.
Грамоты позволяют установить, что в 1588–1589 гг. три едровских помещика требовали возвращения в свои поместья крестьян, ушедших от них в заповедные 7090–7096 гг. На этом основополагающем факте и строится вся традиционная хронология заповедных лет. Коль скоро источники называют первым заповедным годом 7090-й, то, очевидно, «заповедь» была введена не позднее этой даты царствовавшим в то время Иваном Грозным.
Д. Я. Самоквасов при публикации обнаруженных им едровских грамот отметил интересное хронологическое совпадение. В грамотах 7090 год фигурирует в качестве даты первого заповедного года. В том же самом году государевы писцы произвели описание Деревской пятины. В этом внешнем совпадении Д. Я. Самоквасов усмотрел прямую причинную связь . Аналогичную точку зрения высказал В, И. Корецкий. По его мнению, введение заповедных лет и отмена Юрьева дня в пределах Деревской пятины были непосредственно связаны с составлением писцовых книг этой пятины в конце 1581 (7090) г.
Наблюдение Д. Я. Самоквасова заключает в себе очевидную ошибку. На деревских книгах действительно имеется помета «7090 г.». Однако она вовсе не свидетельствует о том, что описание Деревской пятины началось в сентябре – декабре 1581 (7090) г., т. е. в период предполагаемой отмены Юрьева дня. (По правилам Судебника, крестьяне могли покинуть своих помещиков в течение двух недель на Юрьев день – 26 ноября.) Осенью и зимой 1581 (7090) г. польские и шведские войска производили непрерывные нападения на Деревскую пятину и смежные с ней новгородские земли. Проводить описание на театре военных действий было опасно и бесполезно. В феврале 1582 (7090) г. Россия заключила мир с Речью Посполитой. Лишь после этого правительство получило возможность послать писцов в Деревскую пятину, чтобы выяснить масштабы разорения Новгородской земли . Скорее всего деревские писцы приступили к работе с наступлением лета 1582 г.
Историки использовали в своих построениях датировку деревской писцовой книги, но никогда не обращались к ее показаниям по существу. Этот факт кажется парадоксальным, если принять во внимание, что описание Едровского стана 1582 г. является единственным источником, позволяющим подвергнуть критической проверке показания едровских поместных грамот конца 80-х годов, содержащих указания на заповедные годы.
Если доверять свидетельству едровских грамот, режим заповедных лет определенно начал действовать с 7090 г., по крайней мере в пределах небольших поместных владений двух деревских дворян – Ивана Непейцына и князя Богдана Кропоткина.
В 1588 г. Непейцын затеял тяжбу с соседним монастырем. Он требовал возвратить ему крестьян Ваську и Трешку Гавриловых на том основании, что «они збежали в заповедныя годы 90-м году из-за Ивана из-за Непейцина из деревни с Крутца, а Иван был на государеве службе в Лялицах». По разрядным книгам можно установить, что Непейцын ходил к Лялицам и бился там со шведами в феврале 1582 (7090) г.
Случилось так, что в том же году, когда от Непейцына ушли его крестьяне, в поместье явились «большие писцы». В составленных ими писцовых книгах 7090 г. значится: «За Иваном за Амиревым, сыном Непейцына, селцо Крутец на реке Мсте, а в нем двор помещиков да 2 двора людцких, пашни паханые 5 четей, а перелогу 15 четей в поле, а в дву потому ж… в живущем полобжи, а впусте полторы обжи» .
Если бы режим заповедных лет был действительно введен в пределах Едровского стана с осени 1581 (7090) г., то писцы, явившиеся в поместье Непейцына, должны были бы выяснить и записать имена по крайней мере тех крестьян, которые вышли из поместья в текущем заповедном году и нарушили только что изданный указ. Но писцы только пометили за Непейцыным десяток пустых крестьянских дворов без указания имен бывших владельцев и времени, когда они покинули свои дворы. В частности, они не упомянули о крестьянах Гавриловых, сбежавших из Крутца буквально накануне описания. Отсюда можно сделать вывод, что в период описания поместья Непейцына, в 1582–1583 гг., режим заповедных лет в пределах Едровского стана не действовал. Проверка обыскных грамот с помощью писцовых материалов не подтверждает, таким образом, традиционного взгляда на хронологию заповедных лет. В деревских книгах не удается обнаружить следы действия указа 1581 г. о заповедных летах.
К аналогичным выводам приводит сравнительный анализ писцовых материалов и обысков поместья князя Б. И. Кропоткина, который в одно время с Непейцыным пытался вернуть 13 крестьян, ушедших с его земли (в том числе и из деревни Марьин Рядок) к соседним помещикам в заповедные годы. «Большие писцы» описали Марьин Рядок на Березае в заповедном 1582 (7090) г. Это описание выполнено более тщательно и подробно, чем описание поместья Непейцына. Так, писцы выяснили и записали имена бывших владельцев 16 пустых тяглых дворов Марьина Рядка. Но и в этом случае текст писцовых книг не дает оснований утверждать, будто в момент описания здесь действовали заповедные годы. Если бы указ о запрете крестьянских переходов (применительно к Едровскому стану) был действительно издан осенью 1581 г., то писцы непременно бы указали, кто ушел из Марьина Рядка в текущем заповедном году, а кто – до введения «заповеди» – запрета крестьянских переходов.
Писцовые материалы имеют исключительное значение с точки зрения интерпретации обыскных грамот (в поместьях Непейцына и Кропоткина), упоминающих термин «заповедные годы». В деревских писцовых книгах нет даже намека на то, что режим заповедных лет был введен при Грозном, во время описания Едровского стана в 7090–7091 гг.
В значении писцовых книг как документа, утверждавшего права помещика на землю, крестьянские оброки и повинности, не приходится сомневаться. Между тем в наказе деревских писцов отсутствуют какие бы то ни было инструкции по поводу заповедных лет. Приемы «письма» не менялись в течение всего периода описания. Следовательно, в 1582–1583 гг. деревские писцы не получили никаких разъяснений относительно заповедных лет. Они фиксировали тяглое крестьянское население заповедной пятины, используя те же самые приемы, что и писцы всех остальных «незаповедных» новгородских пятин.
Проверка данных едровских грамот конца 80-х годов с помощью писцовых материалов начала 80-х годов колеблет привычное представление о действии заповедных лет с начала 80-х годов.
Другой источник, на котором базируется традиционная хронология заповедных лет, – приходно-расходные книги Иосифо-Волоколамского монастыря, введенные в научный оборот Н. Тимофеевым . В построениях Б. Д. Грекова показаниям волоколамских книг отведено исключительно важное место .
Книги Иосифо-Волоколамского монастыря зафиксировали множество крестьянских переходов в период с мая 1573 по сентябрь 1581 г. Максимальное число переходов приходится на 1579/80 г. Но с осени 1581 г. сведения о крестьянском выходе полностью исчезли со страниц монастырских книг. Этот факт Б. Д. Греков был склонен рассматривать как доказательство отмены Юрьева дня в начале 80-х годов. В. И. Корецкий признал значительность аргумента Б. Д. Грекова и пытался объяснить его с помощью гипотезы о распространении режима заповедных лет на вотчину Иосифо-Волоколамского монастыря в начале 80-х годов . Но обширная документация монастыря тех лет не знает термина «заповедные годы».
Попытаемся критически разобрать показания волоколамских книг. 7 сентября 1581 г. казначей занес на страницы приходно-расходных ведомостей последнюю запись о крестьянском переходе. В этот день монастырский приказчик сдал в казну полтину, «взял выходу на крестьянине на Степанке на Овдокимове» . Из приведенной записи следует, что Степан Евдокимов покинул Волоколамскую вотчину с явным нарушением срока – за полтора месяца до Юрьева дня. Так или иначе, но на страницах приходно-расходных книг Евдокимов фигурирует как последний монастырский крестьянин, заплативший монахам пожилое и воспользовавшийся правом перехода. Случай с крестьянином Евдокимовым следует признать исключительным. Массовые данные о крестьянских переходах исчезают со страниц волоколамских приходно-расходных книг после 16 марта 1580 г. (см. табл. 5).
Таблица 5. КРЕСТЬЯНСКИЕ ПЕРЕХОДЫ В ВОТЧИНАХ ИОСИФО-ВОЛОКОЛАМСКОГО МОНАСТЫРЯ
Крестьяне 1.V.1573 – 29.IV.1574 26.VII.1575 – 24.VII.1576 7.IV.1579 – 29.III.1580 1.V.1581 – 18.V.1582 Вышли из-за монастыря 24 13 76 1 Названы в монастырскую вотчину 24 10 20 – Перешли в пределах монастырской вотчины 2 2 – – Итого 50 25 96 1
Как истолковать этот факт с точки зрения традиционной хронологии заповедных лет?
Б. Д. Греков полагал, что указ Грозного о заповедных летах стал действовать в 1581 г. Иначе говоря, 26 ноября 1581 г., когда наступил Юрьев день, крестьяне впервые не смогли воспользоваться правом перехода. Эта трактовка не дает ответа по крайней мере на два вопроса: почему крестьянские переходы (по материалам монастыря) прекратились за полтора года до введения в жизнь соответствующего закона? Почему монастырские власти прекратили все денежные операции по оплате и взысканию пожилого задолго до предполагаемого введения в их вотчинах заповедных лет?
При оценке показаний монастырских приходно-расходных книг историки Б. Д. Греков и В. И. Корецкий не учли одно важное обстоятельство. Монастыри вели учет наличного крестьянского населения своих вотчин с помощью специальной документации – писцовых книг. Приходно-расходные книги, будучи документами финансового назначения, не могли сколько-нибудь полно отразить перемены в составе вотчинного населения. Они фиксировали только те крестьянские переходы, которые были связаны с уплатой пожилого. Все случаи, не сопряженные с денежными расчетами (своз или выход без уплаты пожилого), в них попасть, естественно, не могли. Если в годы наибольшего разорения вотчин Иосифо-Волоколамского монастыря приходно-расходные книги не зарегистрировали ни одного случая выхода крестьян «без отказа», то это объясняется односторонним характером и неполнотой источника.
В самом деле, к началу 90-х годов за монастырем числилось 888 пустых крестьянских вытей . На каждую выть приходилось по два-три и более крестьянских двора. Значит, в годы разорения монастырскую вотчину покинуло не меньше тысячи тяглых крестьян. Между тем приходно-расходные книги, составленные в годы наибольшего упадка, зафиксировали всего 114 случаев выхода крестьян из монастырских вотчин (см. табл. 5). Очевидно, разоренные крестьяне не могли платить пожилое в монастырскую казну и покидали монастырь «без отказа». На десятки переходов с соблюдением правил Судебника, отмеченных приходно-расходными книгами, приходились сотни случаев бегства крестьян и выхода их без уплаты пожилого. По мере нарастания кризиса случаи выхода в Юрьев день становились все более редкими. Сами монастырские власти сравнительно рано встали на путь нарушения правил Судебника. Первый случай такого рода формально засвидетельствован расходной книгой в записи от 15 февраля 1580 г. В этот день старцы выдали двум крестьянам деньги «на выход взаем», «а пошли те крестьяне… за монастырь из-за Ивана из-за Головленкова». Помещичьи крестьяне были свезены в монастырскую вотчину через десять недель после Юрьева дня . Начав с нарушения срока выхода (Юрьева дня), монастырские власти через некоторое время перестали соблюдать и другие правила крестьянских переходов, установленные царским Судебником. После 16 марта 1580 г. всякие сведения о крестьянских выходах исчезли со страниц волоколамских книг. Свидетельствует ли этот факт об отмене Юрьева дня с весны – лета 1580 г. и о полном прекращении крестьянских переходов в пределах многочисленных волоколамских вотчин? Строго говоря, нет. Он говорит лишь о том, что монастырь прекратил с весны 1580 г. все соответствовавшие нормам Судебника денежные операции по взысканию и ссуде пожилого в своих вотчинах.
Критическое рассмотрение документов вынуждает отвести важнейший довод в пользу утвердившегося взгляда на хронологию заповедных лет.
Показания приходно-расходных книг, неполно и односторонне отражавших перемены в составе крестьянского населения, полезно дополнить показаниями документов, специально составленных с целью учета крестьянского населения. К их числу относятся писцовые книги, и в частности книги 1580 г. дворцовых владений князя Симеона Бекбулатовича Тверского. Сопоставление их с книгами Иосифо-Волоколамского монастыря представляется уместным, поскольку они составлялись в одно время и относятся к смежным или очень близким территориям. Тверские писцовые книги предоставляют в распоряжение исследователя уникальный материал по истории крестьянских выходов. Писцы описали почти два десятка дворцовых волостей и сел, разбросанных по разным концам Тверского и Микулинского уездов. В них числилось более 20 тыс. четвертей пашни в трех полях. К моменту описания более 70 % этой площади запустело. Тем не менее в дворцовых волостях оставалось более 2 тыс. тяглых крестьян. Писцы собрали точные данные об обстоятельствах перехода примерно 200 крестьян . В большинстве случаев крестьяне покидали своих землевладельцев в самые голодные зимние и весенние месяцы года – начиная с конца декабря и до мая (см. табл. 6–8). Юрьев день как срок выхода был соблюден только в 11 случаях .
Таблица 6 ВЫХОДЫ И БЕГСТВО КРЕСТЬЯН ИЗ ТВЕРСКИХ ВОТЧИН СИМЕОНА
 1574/75 гг 1575/76 гг 1576/77 гг 1577/78 гг 1578/79 гг 1579/80 гг Без даты Всего Выход, своз и бегство 1 5 8 25 12 151 102 304 В том числе «сбежали безвестно» – – – 4 – 4 46 54
Однако соблюдение Юрьева дня не всегда означало выполнение правил выхода по Судебнику. Подьячий А. Варламов вывез двух симеоновских крестьян «по сроке», но «безпошлинно и безотказно». Один крестьянин «вшол ново» в вотчину Симеона из-за помещика И. Головленкова «о Юрьеве дни о осеннем», но не известно, заплатил ли он своему помещику пожилое. И только восемь крестьян выполнили все правила ст. 88 Судебника, т. е. вышли «по сроку» и «по отказу», с уплатой пожилого. Все они перешли из дворцовой волости Симеона в вотчину знаменитого боярина Н. Р. Юрьева . По существу приведенными примерами исчерпываются все случаи соблюдения крестьянами и землевладельцами норм Юрьева дня. В подавляющем большинстве случаев землевладельцы свозили крестьян не «по сроку» и «без отказа». Служилые люди Твери, Микулина и смежных уездов решительно встали на путь нарушения норм царского Судебника с 1579/80 г., когда законность Юрьева дня как единственного регулятора крестьянских переходов не ставилась еще под сомнение властями .
Показания тверских писцовых книг Симеона и волоколамских приходно-расходных книг согласуются между собой и дополняют друг друга. Они говорят, что в момент наивысшего разорения страны, на рубеже 70–80-х годов, массовая передвижка крестьянского населения полностью нарушила старый порядок крестьянских переходов. Феодальные землевладельцы перестали соблюдать нормы Юрьева дня. Они в массовом порядке свозили и перезывали крестьян не в срок и без уплаты пожилого . Практически правила Юрьева дня утратили силу задолго до того, как в источниках появились первые сведения о заповедных годах и об отмене Юрьева дня в законодательном порядке.
Таблица 7. СРОКИ КРЕСТЬЯНСКИХ ВЫХОДОВ В ТВЕРСКИХ ВОТЧИНАХ СИМЕОНА
Время выхода Количество выходов Юрьев день (26.XI) 11 «Не по сроку» 1 «Сее зимы» 4 Рождество (25.XII) 10 Крещение (6.I) 5 Великий мясоед 62 Великий пост 88 Николин день (9.V) 1 Сего лета 2 Петров день (29.VI) 2 Ильин день (20.VII) 3 Покров (1.X) 2
Таблица 8. КРЕСТЬЯНСКИЕ ПЕРЕХОДЫ В ТВЕРСКИХ ВОТЧИНАХ СИМЕОНА в 1575–1580 гг.
Форма перехода За помещиков За бояр, думных людей и знатных дворян В церковные вотчины В государеву волость В дворцовые и прочие волости Внутри волостей Симеона Безвестно Новопорядчики и новоприходцы «Вышли» 4 12 1 – – 42 – 45 «Вывезли» 134 7 13 13 35 – – – «Выбежали» 17 11 3 – – – 54 – Всего 155 30 17 13 35 42 54 45
Проведенный анализ основных источников не подтверждает гипотезу о законодательной отмене Юрьева дня в начале 80-х годов. Особое значение имеет тот факт, что термин «заповедные годы» вообще не упоминается ни одним источником, датируемым первой половиной 80-х годов, включая писцовые книги Деревской пятины 1582–1583 гг. и приходно-расходные книги знаменитого Иосифо-Волоколамского монастыря того же периода. Проверка помещичьих исков конца 80-х годов с помощью писцовой книги не подтверждает существование гипотетического указа об отмене Юрьева дня 1581 г. даже применительно к тем поместьям, владельцы которых в конце 80-х годов ссылались на нормы заповедных лет.
Анализ ранних документальных источников следует дополнить исследованием более поздних источников о закрепощении крестьян, среди которых наиболее важное значение имеет летописное свидетельство, сохранившееся в составе так называемой Вельской летописи XVII в. Летописная статья об отмене Юрьева дня не имеет аналогий в летописном материале XVI–XVII вв., но вопрос о степени ее достоверности невозможно решить без тщательного анализа источника в целом. Необходимая же источниковедческая работа еще не проведена в полном объеме.
Прежде всего попытаемся сопоставить Вельский летописец с исторической справкой о ходе закрепощения крестьян, включенной в текст известного Уложения царя Василия Шуйского 1607 г.

УЛОЖЕНИЕ 1607 г.
«… при царе Иоанне Васильевиче… крестьяне выход имели вольный, а царь Федор Иоаннович… выход крестьяном заказал…»

ВЕЛЬСКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ 30-х годов XVII в.
«О апришнине. Того же года (7110) на зиму царь Борис Федорович… нарушил заклятье блаженные памяти царя Ивана Васильевича всеа Русии и дал христианом волю, выход между служилых людей» .

Перед нами две версии. Согласно первой, выход запретил царь Федор, по другой – Иван Грозный. Какую из них можно признать достоверной?
Сопоставление Вельского летописца с Уложением 1607 г. говорит не в пользу летописца. Вельский летописец появился по крайней мере на четверть столетия позже, чем Уложение. Следовательно, не менее половины века отделяли время составления летописной статьи от предполагаемого времени установления заповедных лет.
Об авторе Вельской летописи достоверно ничего не известно. Предположительно он жил в районе г. Белой и был связан со служилыми людьми западных уездов . Заметка о «заклятье» царя Ивана носит литературный характер. В ней нет и намека на то, что ее автор использовал какие-нибудь документы о крестьянском закрепощении. В Уложении же 1607 г. содержится прямое указание на то, что его текст был составлен на основании «доклада Поместной избы бояр и диаков». Значит, Уложение возникло в стенах того самого приказа, который подготавливал и хранил все законы по крестьянскому вопросу. В компетентности авторов Уложения едва ли можно усомниться.
Уложение, составленное в разгар Крестьянской войны, было призвано убедить всех в незаконности возобновления крестьянских выходов при царе Борисе в 1601–1602 гг. и в необходимости полного запрета крестьянских переходов. Оно окончательно отменило Юрьев день и удлинило сроки сыска беглых крестьян до 15 лет. В этих условиях Поместный приказ, разумеется, использовал бы любую возможность, чтобы подкрепить собственные меры авторитетом «блаженной памяти» царя Ивана Васильевича. Но у поместных дьяков не было оснований сослаться на законодательство Грозного, и они должны были признать, что выход крестьянам «заказал» царь Федор «по наговору Бориса Годунова». Историческое введение мало согласовалось с нижеследующими статьями Уложения. Отмеченное противоречие свидетельствует о том, что новый царь Василий Шуйский пытался разом и отмежеваться от непопулярной политики Бориса Годунова, и одновременно завершить его начинание.
Противоречивая версия Уложения уступает место простой схеме в Вельской летописи: царь Иван запретил выход, а Борис нарушил его «заклятье». Схема проста, но слишком тенденциозна по своему характеру. Поэтому приходится взять под сомнение позднюю летописную заметку и признать достоверность справки Поместного приказа 1607 г., утверждавшей, что при жизни Ивана IV крестьяне «выход имели вольный». Таким образом, и поздние источники о закрепощении опровергают гипотезу, согласно которой Юрьев день был отменен специальным указом Грозного в начале 80-х годов.
Первые точные и неопровержимые сведения о заповедных годах относятся не к началу, а ко второй половине 80-х годов, когда были составлены одна «отдельная» и восемь обыскных поместных грамот Едровского стана Деревской пятины. Чтобы уяснить значение и ценность этих видов документации, надо четко представить себе порядок новгородского делопроизводства. Исходным моментом любого дела о землях и крестьянах служила указная грамота московского Поместного приказа, составленная на основании иска помещика. Руководствуясь указной грамотой, дьяки Новгородской съезжей избы составляли наказ в пятину для проведения обыска, отписки или «отдела» поместья и т. д. После доставки обыскных, «отдельных» и прочих книг в Новгород дьяки принимали окончательное решение и выдавали новым владельцам послушные и ввозные грамоты.
Если указные, ввозные и послушные грамоты имели значение основной документации, заверенной компетентными властями, то обыски, «отделы» и прочие грамоты рассматривались как промежуточная делопроизводственная документация. Обыскные книги относились к разряду документов осведомительного характера. Они фиксировали затребованные судом свидетельские показания. Составляли их местные власти с участием духовенства. «Отдельные» книги оформлялись тем же способом, что и обыскные. «Отдел» поместий фактически (а часто и формально) был связан с проведением обыска наличного состава поместья и его населения. Этим объясняется, во-первых, присутствие при «отделе» тех же свидетелей (местных попов, старост, добрых волостных людей), которые участвовали в обыске, и, во-вторых, включение в «отдельные» книги ряда сведений обыскного характера. «Отдельные» книги не были актами удостоверительного характера в строгом смысле слова. «Отделы» служили новгородским дьякам документом, на основании которого они выписывали (при согласии истца) послушную и ввозную грамоту, закреплявшую права помещика на землю и крестьян .
Термин «заповедные годы» упоминается в «делах» четырех новгородских помещиков: Сомова, Непейцына, Кропоткина и Пестрикова. Вся основная документация этих «дел», включая исковые челобитные, решения и указные грамоты, утрачена. Сохранились лишь наименее ценные фрагменты в виде одного «отдела» и восьми обысков. Все эти документы носят осведомительный характер, чем и объясняется видимое отсутствие в них нормативного содержания. Сказанное объясняет, почему анализируемые документы не могут служить надежным основанием для решения проблемы закрепощения крестьян.
Тем не менее попытаемся проанализировать едровские грамоты с точки зрения теории заповедных лет. Самый ранний документ – «отдельная» книга помещика Б. Сомова. Содержание ее сводится к следующему. 12 июля 1585 г. едровские губные старосты отделили Сомову в поместье деревню Мошню. В ней числилось 13 крестьянских дворов, причем два двора и два полудвора пустовали. Губные старосты не только зафиксировали факт запустения тяглых дворов, но и записали в «отдельные» книги, что «с тих дворов, которые в деревни на Мошни пустые, [крестьяне. – Р. С.] разошлись в заповидныя лита: в 90-м году, и в 91-м году, и в 92-м году, и в 93-м году…» .
При описании деревни Мошни в 1582–1583 (7090–7091) гг. писцы пометили бы пустые дворы или, самое большее, записали бы имена их старых владельцев. В 1585 (7093) г. отдельщики не ограничились этим. Они записали имена семи тяглых крестьян и вдовы с двумя сыновьями и зафиксировали тот факт, что все они покинули Мошню в заповедные годы. Тем самым новый помещик как бы получал право «искать» ушедших из его владения крестьян. Но это лишь предположение, поскольку не известно, обращался ли Сомов в суд по поводу ушедших крестьян и чем кончилось дело.
Обыскные грамоты дают больше сведений для суждения о заповедных годах. Все они относятся к более позднему времени. Поместья И. Непейцына и Б. Кропоткина обыскивали с 30 марта по 16 апреля 1588 г., поместье Т. Пестрикова – с 25 по 30 ноября 1589 г. При обыске первых двух поместий едровские губные старосты руководствовались наказом Новгородской съезжей избы («по государеве грамоти… отто государева дияка от Семени Омельянова», «по грамоте за приписью дияков Семейки Емельянова»). Поместье Пестрикова обыскивалось по наказу новгородских воевод и дьяков А. Арцыбашева и С. Емельянова. Поэтому, вероятно, и в этом случае автором наказа фактически был младший из дьяков .
Наказ новгородских дьяков в пятину обычно состоял из изложения царской указной грамоты (по иску помещика) и вопросов, руководствуясь которыми губные старосты должны были произвести обыск. В действительности губные старосты не придерживались трафарета: в одних случаях они подробно списывали с наказа исковую челобитную помещика, подлежавшую проверке, в других – кратко излагали иск в вопроснике, а иногда и вовсе опускали вопросник. Сошлемся на три последовательных обыска по иску помещика Т. Г. Пестрикова от 25, 27 и 30 ноября 1589 г. Первый подробно пересказывает помещичий иск и не упоминает о вопроснике. В двух других иск отдельно не излагается, а воспроизводится только вопросник.

ПЕРВЫЙ ОБЫСК
Исковая челобитная:

«И тих-де крестьян в прошлом 91-м году в мясное заговенье вывез ис того его поместия… сильно».

ВТОРОЙ И ТРЕТИЙ ОБЫСКИ

Вопросник дьяка:
«В прошлом в 91-м году… крестьян насильством… в заповедные годы вывез ли? И будет вывез, и сколь давно, и в каком году…?»

Отметим, что термин «заповедные годы» полностью отсутствует в изложении челобитной помещика Пестрикова, зато фигурирует в упомянутом вопроснике новгородского дьяка Семена Емельянова.
Наиболее точно вопросник из наказа Емельянова воспроизводится в книгах обыска поместья князя Б. И. Кропоткина. Его полный текст гласит: «Из-за княже Богдана княж Иванова сына Кропоткина крестьяне его в заповедные годы за детей боярских вышли ли, и будет вышли, и в котором году, и (хто) именем вышол, и с которые деревни, и за кого который крестьянин (вышол)?»
Приведенный текст не оставляет сомнений в том, что именно наказ дьяка Емельянова, точно формулировавший вопросы и программу обыска, послужил тем источником, из которого термин «заповедные годы» попал в едровские грамоты 1588–1589 гг.
Вопросник Емельянова конца 80-х годов существенным образом отличался от обыскных вопросников начала 70-х годов по поводу своза и выхода крестьян.

ОБЫСК ПОМЕСТЬЯ ЮРИЯ НЕЛЕДИНСКОГО. 1571 г.

«Хто имены дети боярские ис того Юрьевского поместья из деревень крестьян за себя в свои поместные деревни вывез, и о кою пору, о сроци ли о Урьеви дни, с отказом ли или без отказу после сроку сильно…»

ОБЫСК ПОМЕСТЬЯ КНЯЗЯ Б. И. КРОПОТКИНА. 1588 г.

«Крестьяне его в заповедные годы за детей боярских вышли ли, и будет вышли, и в котором году, и хто именем вышел, и с которые деревни, и за кого который крестьянин вышел» .

Различие приведенных текстов имеет кардинальное значение. Если вопросник 70-х годов уделяет основное внимание выяснению таких обстоятельств, как соблюдение (или нарушение) норм выхода в Юрьев день, то вопросник конца 80-х годов полностью игнорирует эти нормы. Изменение вопросника было вызвано, очевидно, тем, что едровские помещики получили право возвращать крестьян, вышедших в заповедные годы, независимо от того, ушли ли они «по сроку» и с «отказом» или нарушили нормы Юрьева дня.
Определенно известно, что трое деревских помещиков: Непейцын, Кропоткин и Пестриков – добивались возвращения крестьян, но, чем закончились их тяжбы, неизвестно.
Однако имеется вполне аналогичное дело о возврате крестьян деревского помещика Д. И. Языкова. Языков затеял тяжбу в то же самое время, что и трое названных выше помещиков. После долгих проволочек Новгородская приказная изба 31 марта 1591 г. постановила беглых крестьян «вывести з женами и з детми и со всеми их животы за Дружину за Языкова… в деревню Язиху в старыи их дворы, где хто жил наперед того» . Дело Языкова позволяет установить, что деревские помещики обладали реальной возможностью вернуть крестьян, ушедших от них в предыдущие годы. Подобное правило действовало не только в Деревской пятине, но и в других землях, например в Шелонской пятине.
Шелонский помещик В. Г. Скобельцын добился в 1591–1592 (7100) гг. возвращения четырех крестьян, свезенных из его поместья в дворцовую волость Вышгородского погоста. Скобельцын бил челом царю Федору, и тот «пожаловал» его и «велел тех крестьян отдать» . Очевидно, в Шелонской пятине применялись те же меры по возвращению крестьян старым землевладельцам, что и в Деревской пятине.
Следует заметить, что в делах Языкова и Скобельцына термин «заповедные годы» не фигурирует. Этот факт нельзя рассматривать как случайный. В самом деле, в решении дела Языкова участвовал уже известный по делу Пестрикова новгородский дьяк С. Емельянов. По его распоряжению едровский губной староста В. Мусин, ездивший ранее в поместья И. Непейцына и Б. Кропоткина, обыскал поместье Языкова и установил, что крестьяне «выбежали» из него в 1586–1587 гг. Эти годы были в Едровском стане, бесспорно, заповедными. Но обширная документация судного дела Языкова, включая окончательное постановление суда, не содержит ни одной ссылки на нормы заповедных лет.
Пропуск термина «заповедные годы» в судных решениях служит аргументом против традиционного представления о том, что заповедный режим был введен специальным законодательным актом. Если бы норма заповедных лет стала формулой закона, судьи не преминули бы употребить ее в своих постановлениях.
Традиционная теория заповедных лет опирается на положение о том, что основное содержание заповедного указа сводится к формальной отмене права выхода крестьян в Юрьев день. Обращение к источнику, впервые четко сформулировавшему нормы «заповеди», а именно к жалованной грамоте городу Торопцу, составленной в московском Четвертном приказе, колеблет такое представление. В отличие от деревских грамот она представляет собой документ удостоверительного характера. Знаменательно, что термин «заповедные годы» употреблен здесь в контексте точно сформулированной юридической нормы.
Примерно в конце 1590 г. торопецкий посад добился окончательной отмены архаической формы управления – «кормления». По этому случаю городу Торопцу были пожалованы некоторые льготы. В частности, власти разрешили горожанам вернуть на посад старинных тяглых людей, покинувших свои дворы в заповедные годы: «И на пустые им места старинных своих тяглецов из-за князей, и из-за детей боярских, и из-за монастырей и из волостей, которые у них с посаду разошлись в заповедные леты, вывозить назад, на старинные их места, где хто жил наперед того, безоброчно и беспошлинно» .
Правильность чтения приведенного текста вызвала полемику в литературе. Издатель грамоты И. Побойнин внес искажение в текст вследствие неверной расстановки знаков препинания. Вставив запятую перед словами «в заповедные годы», он изменил смысл постановления. Другой вариант чтения текста грамоты предложил С. Б. Веселовский . Сопоставление грамоты с деревскими документами подтверждает правоту С. Б. Веселовского:

1588–1589 гг.

«… крестьяне его в заповедные годы вышли ли?»

1590 г.

[Посадские люди], «которые у них с посаду разошлись в заповедные леты…»

Текст Торопецкой грамоты имеет исключительное значение для интерпретации понятия «заповедные годы». У В. И. Корецкого возникли сомнения относительно достоверности некоторых ее терминов. Поскольку грамота 7099 г. сохранилась в поздней копии конца XVII в., В. И. Корецкий предположил, что при копировании в ее текст вкралась ошибка . По аналогии с Важской уставной грамотой 1552 г. он предложил «исправить» Торопецкую грамоту следующим образом:

ТЕКСТ ГРАМОТЫ

«… вывозить назад на старинные их места… безоброчно и беспошлинно».

НОВОЕ ПРОЧТЕНИЕ

«… вывозить назад на старинные их места… бессрочно и беспошлинно».

Вводя в текст понятие «бессрочно», В. И. Корецкий сообщает источнику свою трактовку термина «заповедные годы», связанную исключительно с отменой норм и «сроков» Юрьева дня. Но предложенное исправление текста едва ли можно признать основательным.
Торопецкая грамота сформулировала нормы заповедных лет применительно к посадскому населению города Торопца. «Заповедь» затрагивала, очевидно, не только сельское, крестьянское, но и городское, посадское население. К горожанам Юрьев день никакого отношения не имел. Следовательно, содержание заповедных лет вовсе не сводилось к отмене Юрьева дня. Под их действие подпало все тяглое население страны – и крестьяне, и черные посадские люди. Общей целью введения режима заповедных лет было, по-видимому, возвращение тяглого населения в тягло. И в Торопецкой грамоте 7099 г., и в едровских грамотах 7096–7098 гг. можно проследить эту связь между «заповедью» и запрещением выхода из тягла.
Знаменательно, что и в деревских поместных грамотах есть указания на то, что возврат крестьян прежним владельцам в рамках заповедных лет был связан не с общей отменой Юрьева дня, а с упорядочением тягла. Вопросник дьяка Емельянова (1588–1589 гг.) прямо предписывал губным старостам производить на месте дознание, «с которые деревни» (с каких тяглых участков) вышли крестьяне в заповедные годы. В соответствии с наказом старосты старались в первую очередь выяснить, какой ущерб с точки зрения тягла причинил выход крестьян и к каким выгодам для тягла приведет возврат их на старые наделы. Так, в поместье князя Б. И. Кропоткина старосты определенно зафиксировали тот факт, что его крестьяне «вышли в государевы заповедные годы с тяглые пашни, а у тех детей боярских, которые в сем обыску писаны, живут на пустых деревнях, а не на тяглых землях» .
Аналогичная ситуация сложилась в поместье Т. Г. Пестрикова. Получив владение, помещик не досчитался трех крестьян, вывезенных прежним помещиком Кропоткиным в заповедном 7091 (1582–1583) г. Пестриков пытался отсудить крестьян на том основании, что старый помещик сначала укрыл их от тягла, не записав в писцовые книги, а потом променял их вместе с землей зятю Борису Белеутову, за которым они также живут «не на тяглой земле, в захребетникех и в книгах за Борисом (помещиком. – Р. С.) не написаны» . По-видимому, главным аргументом челобитной Пестрикова была необходимость вернуть крестьян в тягло.
Деревский помещик Д. И. Языков, решив вернуть крестьян, бежавших от него в 1587–1590 гг., подал на имя царя челобитную грамоту, которую закончил указанием на то, что в тех беглых его «крестьянех учинилось убытка и волокиты… во всяких твоих государевых податях в три года десять рублев московская с пол тиною» .
Приведенные факты дают основание для иной трактовки проблемы заповедных лет. Заповедный режим, по-видимому, опирался не на специальное узаконение об отмене Юрьева дня, а на распоряжения об упорядочении системы тяглого обложения крестьян и посадских людей. Меры по возрождению тягла проводились с первых лет царствования Федора. Самые ранние сведения о них обнаружил Н. С. Чаев. В расходных книгах Антониево-Сийского монастыря имеется следующая запись за 1585 г.: «Месяца генваря в 6 день приезжал с Москвы в монастырь по царскому наказу и по росписи за приписью дьяка Ондрея Щелкалова государской посланник Тимофей Кузьмин сын Шокуров из-за монастырей крестьян возити». Шокуров произвел тщательный обыск о черносошных крестьянах, вышедших в монастырские вотчины и заложившихся за монастырь, а затем стал вывозить их из-за монастыря и сажать на старые места в тягло. А. И. Копаневу удалось разыскать поручную запись крестьян Емецкого стана, составленную в связи с возвращением в 1585 г. «на государеву землю на тяглое место» трех крестьян, ранее заложившихся за Антониево-Сийский монастырь .
Имеются сведения, что 25 февраля 1586 г. посадские люди города Свияжска получили разрешение, «сыскав… вывести назад» и посадить в тягло всех посадских «жильцов», которые покинули тягло и заложились за монастыри и дворян .
Сохранилась подписанная губными старостами Бежецкой пятины грамота от 1 марта 1587 г. об отказе «старых Березовских рядович на ряд на Березовской в старые их дворы з женами, з детми и со всими их животы, где хто жил наперед сего». На основании наказа новгородских дьяков С. Фролова и С. Емельянова губные старосты разыскали и вернули 48 тяглецов-рядовичей на их старые тяглые места .
В середине 90-х годов аналогичные меры проводились на посаде Соли Галицкой. Власти распорядились разыскать вышедших с посада тяглецов и «вывести на посад в старые их тяглые дворы, где хто наперед того жил» .
Описанные случаи «посадского строения» в Свияжске, Бежецкой пятине, Торопце и Соли Галицкой опирались как будто на одни и те же юридические нормы. Но понятие «заповедные годы» употреблено только в одном документе – в Торопецкой грамоте 1590 г. Следовательно, употребление термина «заповедные годы» в документах «посадского строения» носило такой же случайный характер, как и в документах по крестьянским делам.
Как видно, понятие «заповедные годы» не приобрело устойчивого и всеобщего значения. Приказы редко и неохотно пользовались этим термином и чаще всего обходились без него. Объяснить это можно, по-видимому, тем, что нормы заповедных лет не стали формулой закона, иначе говоря, никакого специального указа о заповедных летах в виде мотивированного закона не существовало. Прикрепление к тяглу осуществлялось путем практических распоряжений.
Уже первые постановления правительства царя Федора о «тарханах» предвещали важные перемены в отношении тяглого населения посадов и деревень. Торговые посады служили одним из главных источников денежных поступлений в казну. В годы разорения они пострадали в значительно большей степени, чем сельские местности. Власти задались целью возродить платежеспособную посадскую общину с помощью мер, стеснявших выход из тягла. Приговор об отмене «тарханов» 1584 г. содержал статью, предписывавшую мирянам и духовенству «в закладчиках за собою торговых людей, с которых идет царские дани, как от священных, так и от мирских царского синклита, не держати» .
Интересы фиска продиктовали самую крупную акцию, проведенную правительством Годунова после отмены «тарханов», – общее описание земель. В поместной справке 1607 г. о ходе закрепощения крестьян сказано, что «при царе Иоанне Васильевиче… крестьяне выход имели вольный, а царь Федор Иоаннович, по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход крестьяном заказал и, у кого колико тогда крестьян было, книги учинил…» . Свидетельство справки 1607 г. по поводу составления писцовых книг при Федоре хорошо согласуется с фактами. В самом деле, в последние годы жизни Грозного в стране не проводилось общее описание земель. Посылка писцов в новгородские пятины носила характер частной меры. Правительство задалось целью выяснить состояние окраины, наиболее пострадавшей от едва закончившейся войны.
Только при царе Федоре было произведено общее описание всех основных уездов страны. В течение 7093–7097 (1584–1588) гг. перепись охватила уезды центральные (Московский, Владимирский, Костромской, Суздальский, Нижегородский и т. д.), южные (Тульский, Алексинский, Белевский и др.), северные (Вологда, Белоозеро, Соль Вычегодская) и западные (Великие Луки, позже Псков) .
Утверждение Поместного приказа по поводу «книг», закрепивших крестьян («у кого колико тогда крестьян было») за землевладельцами, обычно понимают в буквальном смысле – как воспрещение крестьянских выходов одновременно с проведением описи. В действительности ход закрепощения крестьян отличался, по-видимому, более сложным характером по сравнению с тем, как изображал дело Поместный приказ. Прежде всего приказ не мог подтвердить свою схему точным указанием на законодательство Федора по поводу крестьянского выхода. Не следует ли отсюда, что запрет выхода не был одномоментным актом, сопутствовавшим общей переписи?
В XVI в. правительство, преследуя фискальные цели, периодически проводило описание земель. В описании 80-х годов интересы фиска проступили еще резче, чем в предыдущих валовых описаниях. Поместный приказ исключил из программы переписи много сведений, не имевших прямого отношения к податному обложению. Общая перепись, предпринятая после завершения 25-летней разорительной войны, имела целью учесть все тяглое платежеспособное население, без чего невозможно было восстановить налоговую систему и привести в порядок расстроенные войной и разрухой государственные финансы. Цель оказалась труднодостижимой. Введенные в годы военного поражения чрезвычайные поборы оказались непосильными для обнищавших крестьян. Спасаясь от государевых податей, тяглецы либо укрывались на «тарханных» землях за спиной крупных землевладельцев, либо покидали старые поместья и садились у новых землевладельцев на неполные, дробные наделы. Традиционная тяглая единица – выть, или обжа, – подверглась в ходе разорения многократному дроблению. Если прежде на выть приходились один, реже два-три двора, то теперь – от трех до восьми и более дворов . Переход крестьян от владельца к владельцу на более мелкие тяглые наделы и сокращение их запашки вели к резкому падению податных поступлений в казну.
Из-за массового бегства крестьян с тяглых земель писцовые книги устаревали еще до того, как Поместный приказ успевал их исправить и утвердить. Чтобы не допустить обесценения поземельных кадастров и стабилизировать доходы казны, власти старались воспрепятствовать бегству крестьян от тягла и предотвратить бесконечное дробление тяглых наделов. Аналогичные цели выдвигались в отношении тяглого населения посадов. Каким образом достигались подобные цели?
История «посадского строения» 80–90-х годов XVI в. свидетельствует, что инициатива обычно исходила от самих посадов, точнее, от влиятельных торгово-промышленных верхов, представлявших тяглую посадскую общину. Города обращались к правительству с ходатайством о возвращении «разошедшихся» тяглецов в старые тяглые дворы. А власти, преследуя фискальные цели, удовлетворяли их требования путем специальных распоряжений и пожалований. Меры подобного рода рассматривались как чрезвычайные, временные и имели вполне конкретный адрес.
Правительственная политика в крестьянском вопросе формировалась, по-видимому, точно так же. Правительство не осмелилось круто ломать освященную веками традицию. Но помещики давно перестали признавать нормы Юрьева дня в качестве регулятора крестьянских переходов. Власти осторожно, исподволь санкционировали складывавшийся новый порядок и использовали его в интересах фиска. Общие законодательные установления о прикреплении крестьян к тяглу не издавались, вероятно, потому, что соответствующие распоряжения рассматривались как преходящие и временные. Однако отсутствие законодательства не мешало суду на практике удовлетворять дворянские иски о возвращении тяглых крестьян на старые наделы – сначала в единичных случаях, а затем и в массовом порядке.)
В условиях, когда традиционный порядок крестьянских переходов разладился, общее валовое описание неизбежно приобрело ряд новых черт. Для правительства кадастр по-прежнему оставался главным образом фискальным документом. Помещики же усмотрели в нем аргумент, позволявший им «законно» удерживать крестьян, записанных за ними писцами: «у кого колико тогда крестьян было». Так можно интерпретировать справку Поместного приказа 1607 г. о закрепощении крестьян и описании земель. При этом следует учесть ее полемическую направленность. Составление писцовых книг ускорило закрепощение крестьян не по причине «наговоров» Бориса Годунова, якобы повлекших за собой специальный указ царя Федора, а в силу того что феодальные землевладельцы нашли в поземельном описании удобную юридическую форму, санкционировавшую их крепостнические устремления.
Англичанин Д. Флетчер при посещении Москвы в конце 80-х годов обратил внимание на угнетенное положение низших сословий. Как правоведа, Флетчера интересовало юридическое положение крестьян. Ему удалось собрать сведения о законе, или, точнее, порядке, устанавливавшем принадлежность каждого человека к сословию, «в котором состояли до него его предки». По утверждению Флетчера, как крестьян, так и горожан «держат в границах их сословия законами страны, так что сын мужика, ремесленника или земледельца всегда мужик, ремесленник и земледелец» . В типичной для Флетчера тираде по поводу порабощенного положения народа в России, возможно, отразились сведения о мерах, с помощью которых русские власти возвращали в прежнее состояние вышедших из тягла ремесленников – горожан и мужиков .
Следует подчеркнуть, что меры по ограничению выходов тяглых крестьян носили характер временного урегулирования вплоть до начала 90-х годов. Можно указать на ряд случаев, когда крестьяне «выходили» из-за своих землевладельцев, невзирая на существование режима заповедных лет. Два таких случая зафиксировали писцы в ходе описания Романовского уезда в 1593–1594 гг. Так, пометив заброшенные крестьянские дворы, они записали: «Двор пуст Русинко Черново, вышел за Неупокоя за Ушакова в 7099 году»; «Двор пуст Завьялки Семенова, вышел за Давида Ушакова в деревню в Кириловскую в 7100 году» .
Аналогичный случай был зафиксирован новгородскими писцами, дозорщиками Бежецкой пятины, не позднее лета 1594 г. При описании поместья Ю. Лупандина писцы установили следующий факт: «Дрв. Туемля, а в ней крестьян: дв. Рудачко Степанов, дв. Терешко Данилов, дв. Сенка Григорьев, дв. бобыль Сенка Олтуфьев, да два двора пустых, а в них жили Якушка Микифоров да Петрушка Васильев, а вывезены в сто во втором году Лисья монастыря в вотчину, в деревню в Заполик». Явившись в деревню Заполик, дозорщики нашли там свезенных крестьян: «Дрв. Заполик, что была пустошь Заполик, а стала та деревня в сто во втором году, а в ней крестьян: дв. Якушка Микифоров, дв. Петрушка Васильев, а вывезены те крестьяне из-за Юрья Лупандина в сто во втором году по старине, пашни паханые крестьянские восмь чети с осминою в живущем обжа без полутрети обжи…» Записав свезенных крестьян за Лисьим монастырем, дозорщики тем самым признали de facto возможность своза крестьян «по старине» в 1594 (7102) г.
Несмотря на действие заповедных лет, крестьяне смогли перейти «по старине» от помещика к монастырю, а писцы (с должной оговоркой) записали их за новым землевладельцем. Не подтверждает ли этот факт вывод о том, что режим заповедных лет вплоть до начала 90-х годов не был подкреплен законодательной отменой Юрьева дня?
Большой комплекс документов Разрядного и Посольского приказов по городу Ельцу за 1592–1593 гг. свидетельствует, что ограничения выхода крестьян в южных уездах были связаны не с гипотетическим заповедным указом, а с податными мерами властей. В начале 90-х годов правительство пыталось привлечь крестьянское население южных уездов на казачью службу во вновь построенную крепость Елец. Сохранилась обширная переписка между Посольским приказом и елецкими воеводами по поводу весеннего набора 1592 г. Из нее следует, что на казачью службу привлекали крестьян, не обрабатывавших тяглого надела, а сидевших на оброке, крестьянских «захребетников»– взрослых сыновей, племянников, зятьев дворовладельца, а изредка и самих тяглых крестьян. Последние случаи особенно интересны.
Тяглый крестьянин П. Д. Путятин вышел из-за тульского помещика В. Антонова с «отказом». Крестьянин М. Подольный ушел из поместья князя И. Хворостинина, заплатив его приказчику 40 алтын «за пожилое». Сама возможность выхода с «отказом» и «пожилым» доказывает, что правила Судебника о крестьянских переходах формально не были упразднены. Помещики, добиваясь возврата вышедших крестьян, не ссылались на законы, упразднившие Юрьев день. Судя по документам, действовавшие тогда нормы права предоставляли помещикам единственную мотивировку возврата крестьян с казачьей службы на законном основании – запустение тяглого надела. Так, помещик В. Антонов утверждал, будто ушедший от него крестьянин П. Д. Путятин не оставил «жильца» на «своем жеребье», отчего земля (тяглый надел) и двор его запустели. Со своей стороны крестьянин доказывал, что он оставил «в свое место» на тяглом «жеребье» замену – С. Ильина с двумя сыновьями. Крестьянин Хворостинина Подольный смог уйти в казаки только потому, что он «в свое… место… на тягло посадил Агутку Васильева, сына Шюбина» .
Представляется принципиально важным вывод, что власти рассматривали выход крестьян на казачью службу как вполне законный только в тех случаях, когда он не наносил ущерба тяглу.
Правительственные распоряжения о наборе казаков из крестьянской среды вызвали сопротивление южных помещиков. Они пускали в ход любые средства, чтобы вернуть себе крестьян. Служилые люди буквально завалили Посольский приказ исками о возвращении беглецов. Ведомство А. Я. Щелкалова в ответ на требования служилых людей с наступлением осени направило елецким воеводам инструкцию, разъяснявшую предыдущий указ. «И впредь бы есте, – писал приказ, – из-за детей боярских и ни из-за кого крестьян на Ельце в казаки… не имали, а прибирали бы есте на Елец… в казаки захребетников: от отцов – детей, [от] дядь – племянников, чтоб в их место на дворех и на пашне люди оставались, чтоб в том вперед смуты не было». Спустя пять месяцев дьяки направили в Елец новое предписание, согласно которому можно было набирать казаков «из вольн[ых] людей, а не из холопства и не с пашни» . Возглавляемый канцлером Щелкаловым приказ обладал большими полномочиями, но он не мог игнорировать интересы землевладельцев-дворян. Распоряжение не брать в казаки крестьян, а брать людей «не с пашни» окончательно лишило тяглецов права «выхода» в казаки даже при условии замены.
Помещики южных уездов решительно отказывались повиноваться правительственным распоряжениям насчет крестьян. Они силой утверждали свое право на личность крестьянина и его имущество. Переписка Посольского приказа не оставляет сомнения в том, что насилия над крестьянами совершались повсеместно и в массовом порядке. Крестьянские челобитные рисуют картину подлинного феодального разбоя землевладельцев. Помещики били и мучили крестьян, сажали их в «чепи» и в «железа» «на смерть», свозили к себе на двор, прятали крестьянских жен и детей, отбирали лошадей и коров, сошники и косы, хлеб в клетях и «земляной», грабили домашнюю рухлядь. Попытки крестьян найти управу у Щелкалова, как правило, оказывались безуспешными . Показательно, что в своих распоряжениях и инструкциях Посольский приказ четко разграничивал и противопоставлял понятия «вольные люди» и «крестьяне с пашни». При этом констатация «вольности» и «невольности» крестьян определялась исключительно интересами фиска. Сыновья тяглецов вольны были уходить в казаки без всяких формальностей, тогда как тяглецы не могли покинуть тяглый «жеребей».
Помещики усвоили все выгоды, вытекавшие для них из временного прикрепления крестьян к тяглу, но они рассматривали крестьянскую крепость не только и не столько с точки зрения тягла и интересов казны, сколько с точки зрения собственных интересов. Южные помещики поступали в отношении крестьян так, как если бы они были «крепки» земле.
Под напором дворянства Посольский приказ распорядился сыскать среди казаков и вернуть помещикам беглых крестьян. Подчиненные Щелкалова выражали беспокойство, как бы из-за набора крестьян в казаки «вперед смуты не было». Эти опасения имели веские основания .
В первой половине 90-х годов крепостническая политика вступила в новую фазу своего развития, свидетельством чего служит указная грамота 14 апреля 1592 г. Она исходила из московского приказа и была адресована на Двину. На грамоте стоит подпись А. Я. Щелкалова. Двинский акт замечателен тем, что он отразил не отдельный, и притом не второстепенный (как в деревских документах), момент тяжбы из-за крестьян, а все основные ее стадии – от исковой челобитной до решения московских судей.
Власти Никольского Корельского монастыря на Двине просили возвратить на старые тяглые наделы двух крестьян, «выбежавших» из монастырских деревень . Свой иск старцы мотивировали, с одной стороны, тем, что беглые крестьяне, записанные за монастырем последними писцами, сбежали «без отказу беспошлинно», а с другой – необходимостью вернуть их в тягло, поскольку запустение двух тяглых деревень принесет казне (и монастырю) более 20 руб. убытка в год .
Исходя из исковой челобитной, московские судьи, казалось бы, должны были выяснить, в самом ли деле крестьяне сбежали «без отказу беспошлинно». Однако они обошли этот вопрос молчанием и предписали путем обыска установить на месте следующее: «Те крестьяне наперед того за… монастырем живали ли?», «Крестьяне без отпуску выбежали ли?»
Очевидно, истцы и судьи подходили к делу с разных позиций. Монастырь не знал никакого общего закона об отмене Юрьева дня и обосновал свое требование о возвращении крестьян прежде всего ссылкой на нарушение беглецами правил выхода по царскому Судебнику («отказ» и выплата пожилого). Московские же дьяки проявили полное безразличие к факту нарушения норм Судебника. Они как будто забыли саму терминологию старого Судебника («отказ», «пошлины») и решительно заменили ее новой («отпуск») – крепостнического характера. (С «отпуском» могли покинуть своего землевладельца и крепостные в XVII в.) Примечательно, что ни старцы в исковой челобитной, ни судьи в своем постановлении вовсе не упоминают о заповедных годах. В частности, судьи не требовали выяснить на месте, «выбежали ли» крестьяне в заповедном году.
Указная грамота на Двину была посвящена конкретному казусу – делу о двух беглых крестьянах – и заканчивалась судным решением по этому поводу. Но решение было дополнено особой статьей о свозе крестьян, формально не имевшей отношения к делу о бегстве крестьян . Вслед за предписанием о возвращении беглецов на монастырскую землю приказ оградил права монастыря на его крестьян такой формулой, обращенной к властям окрестных черносошных двинских волостей: «Да и вперед бы есте из Никольские вотчины крестьян в заповедные лета до нашего указу в наши в черные деревни не волозили, тем их Никольские вотчины не пустошили» .
В Двинской грамоте 1592 г. фигурируют те же самые заповедные годы, что и в деревских обысках 1588–1589 гг., и в Торопецкой грамоте 1590 г. Но в грамоте 1592 г появляется один существенно новый момент. Старые заповедные лета имели в виду возрождение и поддержание тягла, каким оно было зафиксировано в документах второй половины 80-х годов (писцовых книгах и т. д.). Судя по Двинской грамоте, правительство признало необходимым распространить действие заповедных лет на неопределенно длительное время – «до государева указу».
Из меры временной заповедные годы стали превращаться в 90-х годах в меру постоянную. Но как это ни удивительно, правосознание 90-х годов не только не усвоило выработанное приказной практикой 80-х годов понятие «заповедные годы», но и окончательно отбросило его. Двинская грамота 1592 г. – последний источник, упоминающий о заповедных летах. Источники последующего периода вовсе не знают этого термина. Как объяснить отмеченный факт? По-видимому, система временных мер по прикреплению крестьян к тяглу оказалась недостаточно гибкой. Прежде всего она перестала соответствовать той цели, для которой была создана. Эта цель сводилась к поддержанию фискальной системы. Многие крестьяне, вышедшие в заповедные годы, успели отсидеть льготы у новых землевладельцев и превратились в исправных налогоплательщиков. Вторично срывать их с тяглого надела и переселять на прежнее местожительство значило нанести ущерб регулярным податным поступлениям. Чем продолжительнее оказывались сроки заповедных лет, тем менее способен был приказной аппарат распутать непрерывно разраставшийся клубок помещичьих тяжб из-за тяглецов. На деле правительственные распоряжения не могли прекратить начавшееся в годы разорения передвижение сельского населения.
Землевладельцы пускались во все тяжкие, чтобы заполучить в свои пустующие деревни соседских крестьян. Не удивительно, что приказы были завалены исками о крестьянах. При тогдашней волоките тяжбы между помещиками тянулись по многу лет. Они не только порождали глубокий разлад в господствующих сословиях, но и грозили дезорганизовать бюрократический аппарат управления. Чтобы разом покончить с нараставшими трудностями, правительство царя Федора было вынуждено ограничить давность исков о крестьянах пятилетним сроком. Самая ранняя по времени ссылка на новое законодательство содержится в государевой грамоте за приписью А. Я. Щелкалова от 3 мая 1594 г., фигурирующей в судном деле по Обонежской пятине.
Названный источник чрезвычайно интересен сам по себе, так как позволяет наглядно представить приемы и формы издания важнейших постановлений по крестьянскому вопросу в правление Бориса Годунова.
В 1594 г. Новгородская съезжая изба разрешила тяжбу между помещиками А. Ф. Бухариным и П. Т. Арцыбашевым, использовав прецедент – решение московского судьи А. Я. Щелкалова по аналогичному делу между помещиками С. Зиновьевым и С. Молевановым. В деле А. Ф. Бухарина содержится следующая справка о решении А. Я. Щелкалова: «Будет в Степанове челобитье Зиновьева написано, что ищет крестьян Остратка Иванова с товарыщи на Степане на Молеванове за десять лет, и тем крестьянам велено жити за Степаном за Молевановым по-прежнему, а Степану Зиновьеву о тех крестьянах велено отказати, да и вперед бы всяким челобитчиком о крестьянском владенье и в вывозе давати суд и управу за пять лет, а старее пяти лет суда и управы в крестьянском вывозе и во владенье челобитчиком не давати и им отказывати по таким челобитьям» .
В. И. Корецкий усмотрел в приведенном отрывке ссылку на специальный указ царя Федора или по крайней мере на особую статью Уложения о крестьянах царя Федора, посвященную урочным годам. Однако сам факт ссылки в деле А. Ф. Бухарина на прецедент (решение по делу С. Зиновьева) показывает, что Новгородская съезжая изба не получила из Москвы «памяти» с изложением закона о пятилетнем сроке подачи челобитных. Формула указной грамоты А. Я. Щелкалова: «…да и вперед бы всяким челобитчиком… давати суд и управу…» – свидетельствует, что новая юридическая норма возникла в текущей судебной практике московских приказов из обобщения вполне конкретных прецедентов. Она, по-видимому, первоначально не была облечена в форму законодательного акта, прошедшего обязательное утверждение в Боярской думе.
Время издания первого распоряжения об урочных годах можно установить лишь предположительно. Новгородская съезжая изба, ежегодно разбиравшая множество тяжб из-за крестьян на основании московских указных грамот, впервые узнала о нем из грамоты от 3 мая 1594 г., на которую была вынуждена ссылаться в последующих своих решениях по аналогичным делам. Можно полагать, что разъяснения насчет нового закона были получены в Новгороде вскоре после издания самого закона.
Указ о пятилетних урочных годах покончил со старой системой заповедных лет. Напомним, что деревские помещики еще в конце 80-х годов имели возможность требовать возвращения крестьян, ушедших от них за семь-восемь лет до подачи иска. К середине 90-х годов в Новгороде накопилось 13 заповедных лет, причем помещик имел право искать своих тяглых крестьян до выходных лет, а практически неопределенно длительное время. С 1594 г. помещики могли возбуждать дела лишь о крестьянах, свезенных из их поместий после 1588–1589 гг. Предыдущие заповедные годы (1581–1587) практически аннулировались. Вместе с ними было изъято из употребления и само понятие «заповедные лета», так и не успевшее приобрести универсальное значение.
Введение пятилетнего срока сыска крестьян знаменовало решительный поворот в ходе закрепощения. Чрезвычайные и временные меры стали превращаться в постоянно действующие установления. Сознание современников четко уловило и зафиксировало этот рубеж. Никольские монахи в 1592 г. жаловались, что их крестьяне сбежали от них «без отказу беспошлинно». Они не могли сослаться ни на какие новые законы царя Федора, воспрещавшие выход, и по старинке апеллировали к отжившим нормам царского Судебника. Прошло три года, и старцы Пантелеймонова монастыря в Деревской пятине смогли сослаться на «указ» Федора: «Ныне по нашему (царскому. – Я. С.) указу крестьяном и бобылем выходу нет» . На основании приведенных слов В. И. Корецкий попытался реконструировать неразысканное Уложение царя Федора 1592 г., состоявшее, по его мнению, из многих пунктов и формально отменившее Юрьев день . Однако имеющаяся фактическая база слишком узка для широких реконструкций.
Возможно, слова пантелеймоновских старцев не были цитатой из «указа» Федора, а носили обобщенный характер. Иначе говоря, они отразили тот перелом, который произошел в правосознании современников в связи с длительной практикой возвращения тяглых крестьян на их старые наделы в рамках общих финансовых мероприятий правительства Годунова, а также в связи с ограничением в 1594 г. срока подачи исков о крестьянах четырьмя годами (урочные годы). Как бы то ни было, челобитная старцев 1595 г. обнаружила тот факт, что меры правительства по временному урегулированию тягла переросли первоначальные узкие рамки и вылились в общий запрет выхода и для крестьян, и для бобылей, которые не принадлежали к разряду тяглого населения. Бобыли не могли теперь покинуть землевладельца, потому что стали «крепки» земле. Таким образом, прикрепление сельского населения утратило исключительно фискальный характер.
Открытие В. И. Корецким новых документов по истории крестьянства положило конец давней полемике по вопросу об участии государства в прикреплении крестьян к земле. Можно считать окончательно установленным, что правительство царя Федора принимало самое непосредственное участие в отмене Юрьева дня. По мнению В. И. Корецкого, «указ царя Федора о запрещении крестьянского выхода, видимо, представлял собой настоящее уложение, регулирующее различные стороны взаимоотношений крестьян и феодалов, обобщающее и развивающее в новых условиях предшествующее законодательство по крестьянскому вопросу» . В. И. Корецкий как бы предлагает продолжить поиски утерянного текста, которые начаты были полтора века назад и пока не увенчались успехом.
Уложение царя Федора едва ли когда-либо будет разыскано. Опираясь на строго проверенные показания источников, можно лишь высказать предположение, что и запрет крестьянских переходов в рамках заповедных лет, и пятилетние урочные годы были введены в жизнь посредством временных правительственных распоряжений, не облеченных в форму развернутого, мотивированного законодательного акта.
При Лжедмитрии I власти предприняли попытку систематизировать законы, изданные с начала 50-х годов XVI в. до 1 февраля 1606 г. В этих целях и был составлен Сводный Судебник 1606–1607 гг., включавший подробные разделы (грани) о крестьянах. Составители Судебника имели в своем распоряжении фонды Поместного приказа, из стен которого вышли все важнейшие постановления по крестьянскому вопросу. Тем не менее компетентные приказные правоведы не смогли найти никаких законодательных памятников царя Федора о крестьянах, за исключением одного лишь указа 1597 г. Если московские правоведы, систематизировавшие законодательство царя Федора, не обнаружили этот указ или уложение о крестьянах через 13 лет после его издания, имея под руками сохранные архивы, то это может иметь только одно объяснение: безуспешно разыскиваемый указ, по-видимому, никогда не был издан.
Отмена долгих заповедных лет и осуществление на практике норм пятилетних урочных лет первоначально не изменили взгляда на запрещение крестьянских выходов как на меру временную. Своеобразным свидетельством тому служит приговор старца Иосифо-Волоколамского монастыря Мисаила о монастырских крестьянах. Мисаил, в миру Михаил Андреевич Безнин, был человеком широко известным в тогдашнем русском обществе. Бывший воспитатель царевича Федора, он многие годы сидел в Боярской думе и лишь в 1586 г. вынужден был уйти в монастырь из-за происков Годунова. Очень скоро энергичный старец взял в свои руки дела одного из крупнейших монастырей страны. В 1595 г. Мисаил предписал приказчикам Иосифо-Волоколамского монастыря по «кабалам денег на крестьянех не имати, которые учнут за монастырем жити, а будет государь изволит крестьяном выходу быть, и которые крестьяня пойдут из-за монастыря, и на тех крестьянех по тем кабалам деньги имати… в казну в монастырскую» . Свое решение о невзыскании денег по кабалам старец Мисаил поставил в прямую зависимость от продления или отмены закона о запрещении выхода. Очевидно, он считал названный закон временным нововведением . Поскольку Безнин был практическим дельцом и знал настроения в правительственных кругах, его слова приобретают особое значение.
Трудно составить точное представление о тех политических разногласиях, которые возникли в думе в связи с подготовкой и изданием крепостнических законов. При Василии Шуйском руководители Поместного приказа утверждали, будто царь Федор запретил крестьянам переходы «по наговору Бориса Годунова, не слушая советов старейших бояр» . В подобном утверждении, вероятно, была доля истины.
Пока Годунов не стал полновластным правителем государства, меры в отношении крестьян носили половинчатый характер. Слабое, раздираемое внутренними противоречиями правительство царя Федора поначалу не обладало ни решимостью, ни средствами для радикального и окончательного разрешения крестьянского вопроса. Оно не могло ни отменить одним ударом нормы Судебника, ни восстановить Юрьев день в качестве регулятора крестьянских переходов. Только к середине 90-х годов Годунов добился более прочной политической стабилизации и под давлением дворянства приступил к окончательной ликвидации Юрьева дня.
Можно ли доверять утверждению Поместного приказа, будто старейшие бояре противодействовали крепостнической инициативе Бориса Годунова? Это утверждение носило явно полемический характер. Поместная справка была составлена при Шуйском в разгар Крестьянской войны, когда рискованность такой меры, как закрепощение крестьян, была слишком очевидной. Поместный приказ, одобряя действия старейших бояр, имел в виду вполне определенных лиц. При Федоре первыми боярами были будущий царь Василий Шуйский и его братья. Поместные дьяки не упустили случая похвалить их за прозорливость.
Отношение различных прослоек феодального класса к крестьянскому выходу было неодинаковым. Крупные землевладельцы обладали неизмеримо большими возможностями для того, чтобы удерживать своих крестьян и перезывать чужих с помощью подмоги и льгот. Для мелких помещиков невозможность сохранить крестьян грозила скорым разорением. Не удивительно, что идеи немедленного закрепощения крестьян встречали в их среде наиболее энергичную поддержку.
Но различия в отношении феодальных землевладельцев к Юрьеву дню нельзя преувеличивать. Противодействие старейших бояр Годунову носило главным образом политический характер. В действительности не советы старейших бояр, а позиция крестьянства, составлявшего громадное большинство населения страны, тормозила утверждение крепостнических законов. Настроения и действия крестьянских масс оказывали самое непосредственное влияние на развитие крепостного права.
Советские исследователи критически преодолели господствовавшую в буржуазной историографии концепцию «безуказного» закрепощения крестьян и пришли к важному выводу, что дворянское государство сыграло активную роль в установлении крепостного права. В настоящее время этот основополагающий тезис исследователями не оспаривается. Однако остается дискуссионным вопрос, в какие формы вылились первые крепостнические мероприятия государства.
Приведенный выше материал позволяет высказать предположение, что мероприятия, сформировавшие в общих контурах крепостнический режим, первоначально носили фискальный характер и потому не были и не могли быть облечены в форму развернутого законодательного акта. Запрет крестьянского выхода и фактическая отмена правил Судебника о Юрьеве дне явились не целью, а скорее косвенным результатом этих распоряжений.
Режим заповедных лет стал складываться во второй половине 80-х годов как система практических мер по возвращению крестьян и посадских людей в тягло. Решительный шаг в сторону закрепощения крестьян был сделан спустя десятилетие, когда дворяне усвоили все выгоды, вытекавшие из правительственных мер по упорядочению тягла, и добились законодательного подтверждения нового порядка. Под давлением феодальных землевладельцев временная система прикрепления к тяглу стала перерастать в постоянную систему прикрепления к земле. Дворянская концепция прикрепления взяла верх над фискальной.
24 ноября 1597 г. правительство издало первый развернутый закон о закрепощении крестьян. По времени закон был приурочен к Юрьеву дню: он был издан за два дня до его наступления. Но пункт о формальном упразднении Юрьева дня в указе отсутствует. Старый порядок крестьянских переходов давно утратил практическую силу, и законодатели молчаливо исходили из этого факта. Закон 1597 г. утвердил реальность возникшего крепостного режима. В основу закона 1597 г. была положена норма о пятилетнем сыске крестьян, разработанная приказным ведомством Щелкалова и применявшаяся на практике в течение нескольких лет. Указ лишь дополнил распоряжения предыдущих лет подробно разработанным положением о сыске и возвращении крестьян. Отныне возвращению подлежали все вышедшие и свезенные крестьяне. Без такого детального положения отмена Юрьева дня не могла быть осуществлена на практике в полном объеме. Вплоть до середины 90-х годов постановления по делам о крестьянах нередко содержали указание на то, что новые меры будут осуществляться «до государева указа», который возродит традиционный порядок вещей. Закон 1597 г. впервые санкционировал отмену Юрьева дня без ссылки на временный характер меры и возможные перемены.
Уложение 1597 г. значительно расширило крепостническую практику. Оно прикрепило к земле не только тяглых дворовладельцев, но и их детей и жен, ранее не подпадавших под действие заповедных лет. Любой переход крестьянина рассматривался отныне как бегство. Беглый подлежал возврату со всей семьей и имуществом.
Таким образом, годуновский указ стал крупнейшей вехой в развитии крепостного режима, отразив момент превращения чрезвычайных и временных мер в постоянно действующие нормы по всей стране.

Закрепощение крестьян стало крупнейшим продворянским мероприятием правительства Годунова. Указ консолидировал господствующий класс и упрочил положение Бориса Годунова как правителя. Но крестьянство не желало мириться с неслыханным насилием со стороны крепостнического государства.

Татищев В. Н. История Российская, т. IV. М — Л., 1966, с. 320.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен, кн. IV, т. 2–3. М., 1960, с. 296–298.

Ключевский В. О. Соч., т. 7. М., 1959.

Дьяконов М. А. Очерки из истории сельского населения в Московском государстве XIV–XVII вв. М., 1898.

Милюков П. М. Крестьяне в России. — Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, 1890–1907, т. 32.

Самый подробный историографический обзор приведен в работе Л. В. Волкова «Проблема закрепощения крестьян в России в советской исторической науке» (Труды МГИАИ, 1967, вып. 23). См. также исследование американского историка Р. Хелли: Hellie R. Enserfment and military change in Moscow. Chicago, 1971, p. 1 — 18.

Адрианов С. А. К вопросу о крестьянском прикреплении. — Журнал Министерства народного просвещения, 1895, № 1, с. 239–251; Одынец Д. М. К истории прикрепления владельческих крестьян. — Журнал министерства юстиции, 1908, № 1, с. 136–138; Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. II, ч. 2, с. 14–15, 43–47.

Дьяконов М. А. Заповедныя и выходныя лета. Пг., 1915, с. 10–11, 19.

Греков Б. Д. Юрьев день и заповедные годы. — Известия АН СССР, т. XX. Л., 1926; его же. Главнейшие этапы в истории крепостного права в России. М. — Л., 1940; его же. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII в., кн. 2. М., 1954.

Веселовский С. Б. Из истории закрепощения крестьян (отмена Юрьева дня). Учен. зап. института истории РАНИОН, т. V. М., 1928, с. 207.

Корецкий В. И. Из истории закрепощения крестьян в России в конце XVI — начале XVII в. — История СССР, 1957, № 1 с. 169.

Самоквасов Д. Я. Архивный материал т. II, ч. 1. М., 1909, с. 46–47.

Корецкий В. И. Из истории закрепощения крестьян…, с. 169.

Д. А. Замыцкий приступил к описанию Деревской пятины весной-летом 7090 (1582) г. Его книги насчитывают 1279 листов. Составить их за оставшиеся месяцы 7090 г. (до 1 сентября) было невозможно. Работа продолжалась в 7091 г., однако с перерывом на зимние месяцы, поскольку пашню под снегом не мерили (Веселовский С. Б. Сошное письмо. Исследование по истории кадастра и посошного обложения Московского государства, т. II. М., 1916, с. 183–184). Д. А. Замыцкий не завершил описания пятины, так как весной 7091 (1583) г. он участвовал в походе на казанцев (Разрядная книга 1475–1598 гг., с. 336). Оставшиеся неописанными деревские погосты посетили писцы Карцев и Ф. Шишмарев. Они составили две небольшие книги (226 и 121 лист), датированные 1582–1583 (7091) гг. (Зап. РГО, кн. VIII. СПб., 1853, прил. IX). Составленные в 7090–7091 гг. деревские книги приобрели юридическую силу лишь после того, как их проверили и исправили в Поместном приказе в Москве. (В писцовой книге Деревской пятины имеются следы исправлений, связанных с утверждением книги в приказе.) Обычно на эту процедуру уходило много времени, иногда несколько лет (Веселовский С. Б. Сошное письмо, т. II, гл. IX–XI).

Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. II, ч. 2, с. 450; Разряды, л. 363.

ЦГАДА, Поместный приказ, ф. 1209, № 959, л. 199.

Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. II, ч. 2, с. 451; Анпилогов Г. И. Новые документы, с. 415–418; ЦГАДА, Поместный приказ, ф. 1209, № 959, л. 155–156.

Тимофеев Н. Крестьянские выходы конца XVI в. — Исторический архив, т. 2. М. — Л, 1939, с. 67.

Греков Б. Д. Крестьяне на Руси, т. II, с. 291–297.

Корецкий В. И. Из истории закрепощения крестьян…, с. 165, 169.

Тимофеев Н. Указ. соч., с. 84.

Таблица составлена на основании данных Н. Тимофеева (Указ. соч., с. 67). Его подсчеты проверены нами по источнику (Архив ЛОИИ, ф. 284. Приходно-расходные книги Иосифо-Волоколамского монастыря).

Щепетов К. Н. Сельское хозяйство в вотчинах Иосифо-Волоколамского монастыря. — Исторические записки, т. 18. М., 1946, с 93, 97.

Тимофеев Н. Указ. соч., с. 83–84.

В свое время И. И. Лаппо статистически обработал сведения тверских писцовых книг о крестьянских переходах, но полученные им результаты не могут удовлетворить исследователя. Так, И. И. Лаппо необоснованно рассматривал данные о крестьянских выходах в отрыве от хронологической канвы и за основу их классификации принял терминологию писцов (крестьяне «вышли», «сбежали», «свезены»), не замечая того, что сама эта терминология многозначна и нуждается в критике (Лаппо И. И. Тверской уезд в XVI в. М., 1894, с. 45–47).

Еще в одном случае крестьянин «вышел по сроке об Юрьеве дни» из села в село в пределах дворцовых владений (ПКМГ, т. 1, отд. 2. М., 1877, с. 311).

Таблицы 6, 7 и 8 составлены на основании писцовой книги дворцовых волостей Симеона Бекбулатовича 1580 г. (ПКМГ, т. 1, отд. 2, с. 298–308).

Не учитывались переходы крестьян внутри волости и появления новопорядчиков, как правило не датированные.

ПКМГ, т. 1, отд. 2, с. 322, 345, 298–300.

Сошлемся хотя бы на предписание дворцовому приказчику Юрьевского уезда от 24 февраля 1580 г.: «…а вперед бы есте из-за монастырской вотчины крестьян не возили не по сроку, и без отказу, и безпошлинна, и не по их хотенью» (Дьяконов М. А. Заповедные и выходные лета, с. 9).

Приведенные данные о переходах крестьян в вотчинах Иосифо-Волоколамского монастыря, боярина Н. Р. Юрьева и отчасти князя Симеона свидетельствуют, что крупные привилегированные землевладельцы придерживались норм Юрьева дня несколько дольше, чем прочие феодальные землевладельцы.

Не учитывались переходы крестьян внутри волости обозначали месяц. бегство «безвестно». В этих случаях писцы не обозначали месяц.

Крестьянин вышел на посад.

Из них 8 крестьян вышли за крупных духовных феодалов.

Из них 2 человека вышли в мастеровые.

Из них 2 крестьяна вышли за крупных духовных феодалов.

В том числе обнищали и «скитаютца меж дворы» 8 человек.

Корецкий В. И. Новое о крестьянском закрепощении и восстании Болотникова. — Вопросы истории, 1971, № 5. Опубликованная В. И. Корецким летопись из Уваровского собрания (ГИМ, ОР, Уваровское собр., № 569) была впервые выявлена А. Н. Насоновым (Насонов А. Н. Летописные памятники хранилищ Москвы. — Проблемы источниковедения, т. IV. М., 1955, с. 264).

Список Уложения о крестьянах царя Василия Шуйского 1607 г., изданный И. И. Смирновым (Смирнов И. И. Новый список Уложения 9 марта 1607 г. — Исторический архив, 1949, т. IV), является, как доказал С. Н. Валк, текстом отрывка четвертой редакции «Собрания законов», подготовленного В. Н. Татищевым (Валк С. Н. О составе рукописей седьмого тома В. Н. Татищева. — История Российская, т. VII. Л., 1968, с. 45). Несмотря на то что Уложение 1607 г. сохранилось в пересказе В. Н. Татищева, его достоверность в целом не вызывает сомнений (Веселовский С. Б. Из истории закрепощения крестьян…; Греков Б. Д. Крестьяне на Руси, кн. 2; Чаев Н. С. К вопросу о сыске и прикреплении крестьян в Московском государстве в конце XVI в. — Исторические записки, 1904, т. 6).

Указы Судебнику в дополнение (редакция начала 1750 г.), ст. 172. — Татищев В. Н. История Российская. Л., 1968, т. VII, с. 373.

Корецкий В. И. Новое о крестьянском закрепощении…, с. 142.

Там же, с. 138. Составитель Бельского летописца снабдил повествование об указе Годунова 1601 г. странным заголовком — «О апришнине». Эта деталь показывает, сколь смутно представлял себе автор летописца события полувековой давности.

Корецкий В. И. Новгородские дела 90-х годов XVI в. со ссылками на неизвестные указы царя Федора Ивановича о крестьянах. — АЕ за 1966 г. М., 1968 (далее — Новгородские дела 90-х годов), с. 325.

Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. II, ч. 2, с. 500.

Там же, с. 449, 450, 451, 453; Анпилогов Г. Н. Новые документы, с. 415, 417.

Самоквасов Д. Я. Архивные материалы, т. II, ч. 2, с. 452, 453; Анпилогов Г. Н. Новые документы, с. 418–420.

Обыск от 30 марта 1588 г. (Анпилогов Г. Н. Новые документы, с. 417). В двух последующих обыскных грамотах вопросник повторен дословно, но с сокращениями.

Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. II, ч. 2, с. 48; Анпилогов Г. Н. Новые документы, с. 417.

Названные судные документы были разысканы и опубликованы В. И. Корецким (Корецкий В. И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России, прил. 2, с. 321–336).

Анпилогов Г. Н. Новые документы, с. 433.

О датировке грамоты см.: Побойнин И. Торопецкая уставная грамота 7099 г. — ЧОИДР, 1902, кн. 2, с. 355, прим. 2, с. 359.

Веселовский С. Б. Из истории закрепощения крестьян, с. 208, прим. 3; Греков Б. Д. Крестьяне на Руси, т. II, с. 302–303; Корецкий В. И. Из истории закрепощения крестьян…, с. 165.

Корецкий В. И. Из истории закрепощения крестьян…, с. 165.

Анпилогов Г. Н. Новые документы, с. 418. Достоверность приведенного показания подтверждается дозорами в поместьях Н. Матушкина и Р. Обольянинова (22 июля 1587 г.), куда вышли тяглые крестьяне Б. И. Кропоткина. Выходцы были укрыты от дозорщиков и в тяглецах не числились (Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. II, ч. 2, с. 476, 478–479).

Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. II, ч. 2, с. 452; ЧОИДР, 1902, кн. 2, с. 359; Побойнин И. Торопецкая уставная грамота 7099 г., с. 355, прим. 2.

Корецкий В. И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России, прим. 2, с. 334.

Чаев Н. С. К вопросу о сыске и прикреплении крестьян в Московском государстве в конце XVI в. — Исторические записки, 1904, т. 6, с. 152, 155; Архив ЛОИИ, ф. Антониево-Сийского монастыря, № 701 (данные сообщены А. И. Копаневым).

Сборник старинных бумаг, хранящихся в музее П. И. Щукина, ч. 2. М., 1897, с. 228–229; Корецкий В. И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России, с. 110.

Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. II, ч. 2, с. 483. До разорения в Березовском ряду насчитывалось не менее 70 тяглых дворов.

Смирнов П. П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в., т. I. М, — Л., 1947, с. 166–167.

СГГД, ч. 1, с 595.

Указы Судебнику в дополнение (редакция начала 1750 г.), с. 172.

В. И. Корецкий, систематизируя данные источников о переписи земель в 80-х годах, первым установил тот факт, что после 1585 г. общее описание охватило большинство основных районов страны, а в начале 90-х годов деятельность писцов затухает (Корецкий В. И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России, с. 120–123, 306–310).

Яницкий Н. А. Экономический кризис в Новгородской области XVI в., табл. 6–8, 10; Абрамович Г. В. Государственные повинности владельческих крестьян Северо-Западной Руси в XVI — первой четверти XVII в. — История СССР, 1972, № 3, с. 77.

Перевод сверен по фототипическому изданию «Of the Russe Common welth» by G. Fletcher. Cambr. — Mass., 1966, p. 49; ср.: Д. Флетчер. О государстве Русском, с. 71.

Впрочем, такая интерпретация сведений английского ученого-юриста достаточно гипотетична, поскольку распоряжения по поводу упорядочения тягла первоначально ограничивали переход только владельцев тяглых участков и не распространялись на их сыновей и племянников.

ЦГАДА, ф. 1209, кн. 379, л. 324, 329. Факт установлен О. Шватченко.

ЦГАДА, ф. 1209, кн. 972, л. 57, 119 об.

Анпилогов Г. Н. Новые документы, с. 25, 324, 364–365.

Там же, с. 369, 371.

Там же, с. 331, 332, 336–337, 338, 347, 349.

ПСРЛ, т. XIV. СПб., 1910, с. 44.

РИБ, т. 14. СПб., 1894, стлб. 125–137. В исковой челобитной говорилось, что крестьяне выбежали из-за монастыря, а живут на Двине. Один крестьянин ушел в черные волости (как можно догадаться на основании дополнительной статьи); второй женился на дочери Никольского крестьянина и ушел к нему во двор, т. е. покинул надел, но оставался в пределах монастырской вотчины.

Там же, стлб. 135–137. Старцы не упомянули о том, что беглецы покинули вотчину «бессрочно», хотя оба крестьянина нарушили сроки выхода в Юрьев день.

Вставка статьи о свозе крестьян в текст решения о беглых крестьянах свидетельствует об отсутствии четких юридических определений самих терминов «своз» и «бегство», что имеет немаловажное значение для понимания московской юриспруденции XVI в.

РИБ, т. 14, стлб. 137.

Новгородские дела 90-х годов, с. 318.

Там же, с. 313.

Подробный разбор реконструкции В. И. Корецкого см.: Скрынников Р. Г. Россия после опричнины, с. 206–212.

Корецкий В. И. Из истории закрепощения крестьян…, с. 182.

Греков Б. Д. Очерки по истории феодализма в России. — Известия Государственной академии истории материальной культуры, вып. 72. М. — Л., 1934, с. 156.

Помимо наказа Мисаила можно сослаться также на записи, взятые в 1599 г. с крестьян, переселенных в Сибирь. Крестьян обязывали не покидать («не сойти», «не збежати») тяглые пашенные наделы «до государева указу» (Корецкий В. И. Из истории закрепощения крестьян…, с. 173). Крестьяне, поряжавшиеся на земли феодала, еще в первой четверти XVII в. обязывались «до государевых до выходных лет ни за кого не выдти и не сбежать» (Дьяконов А. М. Акты, относящиеся к истории тяглого населения в Московском государстве, вып. 1. Юрьев, 1895, с. 25, 28).

Указы Судебнику в дополнение (редакция начала 1750 г.), ст. 172.

ПРП, вып. IV. М., 1956, с. 539.

.

Комментарии (1)
Обратно в раздел история












 





Наверх

sitemap:
Все права на книги принадлежат их авторам. Если Вы автор той или иной книги и не желаете, чтобы книга была опубликована на этом сайте, сообщите нам.